Не проси - К. Блэквуд

— Мёртвые, которые не успели стать мёртвыми до конца.

— Ты опять говоришь загадками, жрец.

— Это история храма, а не загадки.

Из-за ворот донёсся новый удар. Потом второй. Потом голос:

— Хори! Открой! Хори, это я!

Служка у стены поднял голову.

— Не слушай, — сказал Сехем.

— Это Панеб.

— Не слушай.

— Он боится.

— Боится не только он.

Голос за воротами стал тише.

— Хори, мать тоже здесь. Она упала. Ей больно. Открой хотя бы на ладонь.

Хори сделал шаг к воротам.

Стражник схватил его, но парень вырвался. В нём было не безумие, а простая человеческая боль. Та самая, против которой приказы всегда слабы.

— Это мой брат!

Сехем не успевал.

Менна бросился наперерез. Нога подвела, он почти упал, но всё-таки успел ухватить Хори за пояс. Парень лягнул его в бедро, ударил локтем в скулу.

— Пусти!

— Нет! Не вздумай открывать ворота! Это не твой брат.

— Ты бы открыл для своей дочери!

Менна не ответил. Потому что это было правдой. Ещё вчера он открыл бы. Утром — возможно, тоже. Сейчас он держал чужого сына за пояс и понимал, что становится хуже, чем был, но живые иногда держатся именно на этом «хуже».

Хори всё же дотянулся до нижнего засова. Щель у ворот расширилась на толщину пальца. Вода вошла сразу. Она не хлынула. Просунулась, словно аккуратно изучая пространство. Узкая тёмная полоска поднялась с пола, вытянулась вверх и стала похожа на руку без костей. На конце руки открылся маленький рот.

Он сказал голосом мальчика:

— Брат.

Хори перестал вырываться.

— Панеб?

— Мне холодно.

Сехем крикнул что-то писцам. Те бросились к табличкам. Стражники пытались вдавить засов обратно, но мокрая рука уже обвилась вокруг дерева и держала щель открытой.

Менна увидел, что сила не в воде. Сила была в ответе. Пока Хори молчал, рука дрожала. Когда он сказал имя брата, щель стала шире.

— Не называй его по имени! — крикнул Менна.

Хори повернул к нему лицо, искажённое ужасом и болью.

— Это он!

— Тогда он не попросил бы открыть, подумай сам!

Слова были не его. Он повторил то, что Сехем сказал минутой раньше. Но сейчас они прозвучали иначе. Не как утешение. Как правило.

Хори зажал рот обеими руками. Рука у ворот дёрнулась.

Сехем подбежал и швырнул в щель горсть пепла. Пепел вспыхнул без огня, серым тусклым светом. Вода отпрянула, рот на её конце раскрылся шире, и из него посыпались рыбьи кости.

— Засов! — заорал Менна.

Они навалились вместе: стражники, Менна, Хори, ещё двое мужчин из толпы. Дерево скрежетнуло, засов вошёл в паз. Ворота ударили по храмовому двору глухой тишиной.

Хори сполз на пол.

— Я назвал его.

Сехем тяжело дышал.

— Да.

— Я впустил?

— Нет. Но показал, где дверь.

Хори начал биться лбом о плиту. Один раз. Второй. Менна схватил его за волосы и оттащил.

— Хватит.

— Я показал, показал..

Хори заплакал и задрожал всем телом, осознав, что сделал.

— Всё можно исправить, пока живой. Успокойся.

Парень уставился на него.

Менна сам не понял, откуда взял эту фразу. Она вышла грубо, почти зло, без жреческой красоты. Но Сехем посмотрел на него внимательно.

— Повтори, — сказал он.

— Что?

— Что ты сказал.

Менна раздражённо вытер кровь со скулы.

— Всё можно исправить, пока живой.

Сехем медленно кивнул, будто услышал не слова, а форму.

— Запишите.

Один из писцов поднял голову.

— Господин?

— Запишите.

— На табличку?

Сехем посмотрел на Менну. Потом на Тию.

— Нет. На дерево. Таблички оно любит.

Тию увели во внутреннюю комнату за святилищем. Не в самую святую часть, куда простым людям нельзя было входить, а в маленькое помещение для сосудов, старых тканей и списанных храмовых вещей. Там пахло пылью, маслом, мышами и иссохшим лотосом. В углу стояли треснувшие кувшины. На полке лежали сломанные подставки для ламп. У стены — свернутые циновки.

Неферет посадила Тию на одну из них, укрыла своим покрывалом, хотя в комнате было не холодно.

— Я не замёрзла, — сказала Тия.

— Всё равно.

— Мама, я правда не хотела считать.

Неферет села рядом. Лицо её дрогнуло.

— Знаю.

— Оно само.

— Знаю.

— Папа злится?

Менна стоял у двери и слышал каждое слово. Лучше бы не слышал.

Неферет посмотрела на него.

— Папа боится.

Тия подумала.

— Я тоже.

Менна вошёл и сел перед ней на корточки. В комнате было мало места, колено упёрлось в край кувшина.

— Я не должен был тогда бить тебя, у нас в доме, просто я в тот момент не знал что ещё сделать, чтобы ты пришла в себя.

Тия потрогала щёку.

— Уже меньше болит.

Лучше бы она заплакала. Лучше бы сказала, что ненавидит его. Простое детское прощение оказалось тяжелее любого обвинения.

— Прости меня.

Она кивнула серьёзно, как взрослая.

— Только больше не бей, когда я считаю.

Неферет отвернулась.

Менна взял дочь за правую руку, не трогая левую со знаком.

— Не буду.

Снаружи храм гудел: голоса, шаги, кашель, плач, короткие приказы стражников. Где-то ругались из-за воды. Кто-то требовал хлеба. Кто-то молился шёпотом, уже не называя богов по именам. От этого молитвы звучали страшнее: люди просили пустоту и боялись, что она ответит.

Сехем вошёл без стука. В руках он держал маленькую деревянную дощечку. На ней криво, торопливо были вырезаны слова Менны:

Пока живой - можно исправить.

— Это останется у двери, — сказал он.

— Моей двери? — спросила Тия.

Сехем замолчал.

Менна поднялся.

— Скажи ей правду. Но так, чтобы она поняла.

Сехем сел на пол, хотя его одежда тут же собрала пыль. Старый жрец вдруг стал меньше. Без ступеней, без ножа, без людей, которые ждут приказа, он выглядел человеком, у которого закончились хорошие ответы.

— Есть вещи, которые входят в мир через слабое место, — сказал он Тии. — Через трещину в стене, через воду, через страх. Иногда через человека.

— Через меня?

— Оно хочет попробовать.

— Почему?

Сехем посмотрел на Неферет.

— Потому что тебя любят. Любовь делает дверь крепкой. И опасной.

Неферет резко встала.

— Довольно.

— Она спросила.

— Ей семь лет!

— Поэтому я говорю простыми словами.

Менна чувствовал, как ярость Неферет заполняет комнату не