Не проси - К. Блэквуд

— Значит, не любить её? — спросила она. — Вот твоя мудрость? Отойти, чтобы ей было не за что держаться?

Сехем покачал головой.

— Наоборот. Держать. Но не просить.

— Что?

— Не просить её остаться любой ценой. Не говорить: «Я умру без тебя». Не отдавать ей свой страх. Оно питается не только мясом. Вы уже это знаете.

Менна вспомнил строку на табличке гонца: мясо — лишь один из путей.

— Оно ест просьбы?

— Оно ест всё, что делает человека пустым. Голод. Горе. Вину. Любовь, если любовь становится цепью.

Тия внимательно слушала.

— А если я сама не хочу быть дверью?

Сехем впервые почти улыбнулся. Улыбка вышла слабой, с трещиной.

— Это лучшее, что ты могла сказать.

Он положил дощечку у порога, но не поперёк. Чуть сбоку. Менна заметил.

— Почему не перед дверью?

— Перед дверью ставят запрет. Запрет зовёт спор. Сбоку кладут правило. Правило можно обойти, но оно уже есть.

— Ты всё время говоришь о дверях так, будто они живые.

— Сегодня — да.

Сехем достал из складок одежды ещё одну вещь: маленький кусок известняка, плоский, размером с ладонь. На нём был выцарапан знак. Не тот, что на руке Тии. Другой. Прямоугольник, перечёркнутый одной вертикальной линией. Очень простой. Почти детский.

— Что это?

— Порог.

— Просто знак порога?

— Первый, который ещё помнит, зачем его сделали.

Менна взял камень. Он был холодный, хотя лежал у Сехема под одеждой.

— Кто сделал его?

— Те, кто были до нас и тоже думали, что боги всё объяснят.

— Они победили?

Сехем посмотрел на руку Тии.

— Если бы победили, мы бы не сидели здесь.

— Тогда что они сделали?

— Выиграли время.

В комнате наступила тишина.

Менна вдруг ясно увидел разницу. Победить — красивое слово, удобное для песен, для резьбы на стенах, для царских надписей. А выиграть время — грязная работа. Засунуть глину в щель. Не ответить на голос брата. Удержать ребёнка, который хочет считать. Положить правило сбоку от двери и молиться, чтобы оно сработало хотя бы до утра.

Он сжал камень.

— Научи меня.

Неферет резко повернулась.

— Нет. Не вздумай, Менна. Ты не станешь ещё одним из этих...

Неферет посмотрела на Сехема и быстро перевела взгляд обратно на мужа.

— Если оно выбрало Тию, я должен понимать.

— Ты должен быть её отцом, а не жрецом.

— Сейчас это одно и то же.

— Не смей прятаться в тени долга, Менна. Ты всегда так делаешь. Сначала каналы, потом зерно, потом чужие списки, теперь конец мира. А мы с Тией всё время где-то после.

Эти слова ударили точнее, чем камень.

Сехем поднялся.

— Я оставлю вас.

— Нет, — сказал Менна. — Говори при ней.

Неферет шагнула к нему почти вплотную.

— При ком? При мне или при дочери, которую ты уже мысленно положил на жертвенный стол?

Он хотел ответить сразу, резко. Сказать, что она несправедлива, что он ради них пошёл к воде, что он всё делает ради Тии. Но увидел её лицо — не злое, а измученное. И понял: она боится не только этой твари снаружи. Она боится, что муж начнёт говорить языком тех, кто приносит людей в жертву и называет это необходимостью.

— Я не отдам её, — сказал Менна.

— Все так говорят перед тем, как начинают торговаться.

Тия всхлипнула.

Неферет тут же опустилась к ней, обняла.

— Тише. Это не про тебя.

— Про меня, — сказала Тия. — Я же дверь.

— Нет.

— Сехем сказал.

— Сехем старый дурак.

Сехем, к удивлению Менны, не обиделся.

— Сегодня это почти правда.

Тия вдруг улыбнулась. Маленькая улыбка появилась и исчезла. От неё стало больно. Потом за стеной что-то зашуршало. Все замолчали.

Шорох шёл не из коридора. Изнутри стены. Будто кто-то проводил ногтями по высохшей глине с другой стороны, хотя другой стороны там не было: за стеной находилось закрытое хранилище, забитое старыми тканями и сломанными идолами.

Сехем приложил палец к губам. Шорох повторился. Ниже. Потом ещё ниже. У самого пола из стенной трещины высыпалась тонкая струйка зерна.

Менна узнал храмовую пшеницу: мелкая, жёлтая, твёрдая. Зёрна катились по полу, ударялись о циновку, о босую ногу Тии, о край кувшина. Их становилось всё больше.

— Не трогать, — сказал Сехем.

Неферет уже потянулась убрать зерно от дочери.

— Почему?

— Потому что оно само пришло.

Зерно сыпалось и сыпалось. Скоро у стены выросла маленькая кучка. Потом в ней что-то шевельнулось. Одно зерно раскрылось. Из него высунулся тонкий белый червяк с человеческим глазом.

Тия зажала рот.

Неферет вскочила, схватила кувшин и с размаху ударила по куче. Кувшин разбился. Осколки разлетелись, червяк лопнул с влажным щелчком. Из зерна поднялся запах свежего хлеба.

Настоящего. Тёплого.

Такого, какой пекла Неферет по утрам.

У Менны свело желудок. Не от мерзости — от желания. Он весь день почти ничего не ел, но это было другое. Запах хлеба вошёл в него как приказ. Руки сами дрогнули. Он увидел, как Неферет тоже замерла, как Тия раскрыла глаза.

— Выйдите, — сказал Сехем.

Никто не двинулся.

Запах усиливался. В маленькой комнате стало тесно от воспоминаний: утро, мука на руках Неферет, Тия тянет горячую лепёшку раньше времени, Менна смеётся, потому что дочь обожгла пальцы и всё равно не выпускает хлеб. Дом. Их дом. До воды. До знака. До всего.

С треснутого пола поднялась лепёшка. Она была круглая, румяная, живая от жара. Лежала прямо на камне среди разбитого кувшина и мёртвого червяка.

Тия прошептала:

— Я хочу.

Неферет шагнула вперёд. Менна схватил её за руку.

— Нет.

— Она голодная.

— Нет.

— Это хлеб.

Он держал её крепко, почти больно.

— У нас дома хлеб не ползёт из стены.

Неферет будто проснулась. Лицо её исказилось. Она вырвала руку, но не пошла к лепёшке. Прижала Тию к себе, закрывая ей глаза.

Сехем взял дощечку с порога и поставил её между лепёшкой и девочкой.

— Не проси, — сказал он.

Лепёшка треснула. Изнутри донёсся детский плач. Не Тии. Другого ребёнка. Слабого, голодного.

Неферет закрыла уши дочери.

— Не проси, — повторил Сехем уже громче.

Плач стал визгом. Лепёшка почернела,