Не проси - К. Блэквуд

удержание, имена, меры. Но куда? Дороги уже вели сюда. Река шла за ними. Голод был не в одном месте. Он расползался по связям: вода, пища, дети, скорбь, страх, порядок. Если бежать, они унесут с собой Тию. А в Тии уже стоял кто-то за дверью.

Менна сел прямо на камень. Ноги больше не держали. Перед глазами поплыли белые пятна. Он понял, что не ел с прошлого дня, и эта мысль показалась ему мерзкой. Есть теперь было почти непристойно.

Тия осторожно коснулась его лица.

— Папа?

Он взял её руку. Знак у запястья стал чётче. Маленькая точка внутри пасти будто чуть увеличилась.

— Я здесь, — сказал Менна.

— Ты злишься?

— Нет.

— А почему у тебя лицо страшное?

Он хотел улыбнуться, но не смог.

— Потому что я думаю.

— О чём?

— О двери, — сказал он.

Тия опустила глаза.

Если голод ищет дверь, значит, дверь можно поставить не там, где он хочет. Если он тянется к детям, значит, нужно найти того, кто встанет между. Если он ест меру, значит, ему нужна такая мера, которую он будет грызть вечно и не прогрызёт.

Он не знал, что однажды эта мысль станет не мыслью, а кандалами. Что дверь можно поставить в камне, в дереве, в стене, но самую прочную — в живом человеке. Не знал, что с этого вечера его жизнь начнёт медленно сужаться до одного слова: удержать. Тогда он был только отцом, сидящим на горячем камне храмового двора. И в городе вокруг него люди всё ещё ели, пили, молились, дрались, прятали детей, открывали амбары, запирали двери, ломали двери, грызли стены, царапали имена на глине, стирали имена ногтями, и никто уже не насыщался.

К вечеру Сехем приказал закрыть внутренние ворота.

А снаружи, за стенами Иуну, Нил продолжал подниматься.

Часть 3. Дом без хлеба

Внутренние ворота храма закрывали долго.

Они были выше человеческого роста, из тяжёлого кедра, потемневшего от масла, ладоней и времени. Обычно их не запирали до конца даже ночью: у богов не бывает выходных, а у людей — удобного часа для просьб. Но теперь четверо стражников тянули створки с таким напряжением, будто закрывали не проход во двор, а пытались раздвинуть пасть зверя, который уже сомкнул свои челюсти на жертве намертво. Снаружи кричали.

Одни просили впустить родных. Другие требовали открыть, потому что там остались дети, старики, скот, хлебные корзины, всё нажитое. Кто-то бил кулаками в створки, кто-то пытался просунуть пальцы в щель. Дерево гудело и потрескивало от ударов, но держалось. Внизу, под порогом, тёмная вода уже нашла маленькую трещину и тонкой ниткой втягивалась внутрь.

Сехем увидел это первым.

— Глину сюда, — сказал он. — Быстрее!

Никто не двинулся. Люди смотрели на ворота и на воду, как смотрят бегущего прямо на них хищника - всё понимают, но не могут сдвинуться с места.

— Глину! — рявкнул Сехем так, что даже плачущие замолчали.

Менна опустил Тию на землю, сунул её руку в ладонь Неферет и бросился к стене, где стояли корзины с сырой глиной для ремонта храмовой штукатурки. За ним побежали двое молодых жреческих служек. Один споткнулся, рассыпал половину, начал собирать её обратно дрожащими пальцами.

— Брось, — сказал Менна. — Целую неси.

Парень посмотрел на него пустыми глазами. Менна выхватил корзину у него из рук и понёс сам.

У ворот вода стала плотнее. Она не текла, как обычная вода. Она пробовала порог. Поднималась, втягивалась, снова выступала, словно искала не щель в дереве, а слабое место в тех, кто стоял по эту сторону.

Менна ударил глиной по трещине. Размазал ладонью. Глина тут же почернела, будто в неё смешали сажу.

— Ещё, — сказал он.

Неферет стояла в трёх шагах от него, прижимая Тию к себе. Девочка не плакала. После того, что было у реки, это пугало больше слёз. Она смотрела на ворота, а рука со знаком висела вдоль тела, чужая и неподвижная.

Сехем заметил взгляд Менны.

— Не дай ей смотреть на воду.

— Это не вода, — тихо сказала Тия.

Неферет сжала её плечи.

— Молчи.

— Но это не вода, мама.

Сехем повернулся к девочке. На его лице не было ни мягкости, ни жреческого величия. Только усталость и страх, плохо спрятанный под привычкой отдавать приказы.

— А что это? — спросил он.

Тия долго не отвечала. Потом подняла глаза.

— Рот.

Никто рядом не произнёс ни слова.

Ворота снова содрогнулись. За ними кто-то ударил по дереву с такой силой, что с верхней балки посыпалась пыль. Люди в храмовом дворе отшатнулись. Женщина с младенцем на руках упала на колени и начала бормотать молитву Хапи, но Сехем резко повернулся к ней.

— Не взывай к нему.

— Я молюсь, господин.

— Не ему. Не сейчас.

— Но вода

— Это не он, не Хапи. Слушай, что я говорю.

Женщина замерла с открытым ртом. Младенец у неё на руках вдруг перестал плакать и жадно присосался к её плечу, прямо через ткань. Она вскрикнула, отдёрнула его, и на коже остался тёмный круг, как от маленького рта без губ.

Люди увидели. Толпа качнулась назад.

— Во внутренний двор, — приказал Сехем. — Всех от ворот. Женщин с детьми к стене. Стариков в тень. Писцы — ко мне. Стража держит проходы. Кто откроет ворота без приказа, умрёт раньше остальных.

— Раньше кого? — крикнул кто-то из толпы.

Сехем посмотрел туда.

— Раньше тех, кто послушает этот голод за воротами.

Это прозвучало не как угроза. Как расчёт. Менна вытер ладони о набедренную повязку. Глина не оттиралась. Под ногтями чернела грязь, и ему казалось, что она двигается.

Неферет подошла к нему.

— Жрец смотрит на Тию.

— Я видел.

— Почему?

Менна не ответил. Он сам хотел знать. Хотел подойти к Сехему, вцепиться в его белую, покрытую пеплом одежду и вытрясти из него все слова, которые старик прятал за приказами. Но рядом стояла Тия, маленькая, бледная, с распухшей от его удара щекой. Менна посмотрел на этот след и почувствовал тошноту.

Он ударил собственного ребёнка.

Не монстра из воды. Её.

— Тия, — сказал он.

Дочь не посмотрела.

— Тия, я

— Потом, — оборвала Неферет.

В её голосе не было ни прощения, ни обвинения. Только жёсткая необходимость. Потом — если будет потом. Сехем подошёл к