Не проси - К. Блэквуд

развалился. Люди ползали по зерну, как жуки в навозе. Вода подступала к нижним домам. Из нескольких окон тянулись руки — слишком длинные, тонкие, похожие на ветки, но на концах были человеческие пальцы.

— Деревни больше нет, — сказал Сехем.

Менна хотел возненавидеть его за эти слова, но не смог. Старик сказал правду. Деревня ещё стояла: дома, стены, загон, пристань, канавы, тростниковые крыши. Но всё, что делало её деревней, уже было съедено. Соседи перестали быть соседями. Хлеб перестал быть хлебом. Нил перестал быть Нилом.

Они ушли до рассвета.

Не стройной колонной, как при переселении после плохого урожая. Они уходили группами. Кто-то тащил мешки, кто-то бросил всё. Несколько мужчин пытались нести стариков на дверях, снятых с петель, но бросили на первом же подъёме, когда сзади снова послышался плеск. Старики не кричали им вслед. Один только поднял руку, будто благословлял, а потом наклонился и стал есть край той самой двери, на которой его несли.

Менна шёл рядом с Неферет. Тию он снова взял на руки. Девочка то дрожала, то проваливалась в тяжёлый сон, но каждый раз, когда её голова падала ему на плечо, знак на запястье становился чуть теплее. Менна чувствовал это даже через ткань. Под кожей дочери жил чужой знак, и от этого ему хотелось содрать его ножом вместе с мясом. Он не делал этого только потому, что понимал: нож возьмёт кожу, а не то, что под ней устроилось.

К утру они увидели первую дорогу, забитую людьми.

Бежали не только из их деревни. С юга и запада тянулись другие: крестьяне, рыбаки, погонщики ослов, женщины с младенцами, мальчишки с корзинами, две девушки в праздничных ожерельях, будто беда застала их прямо на свадьбе, старик с клеткой для птиц, в которой сидела мёртвая цапля и время от времени открывала клюв. Многие молчали. Это было хуже плача. Плач хотя бы принадлежит человеку. Молчание этой дороги принадлежало чему-то большему.

Солнце поднялось красным. Жара пришла быстро, но не высушила ночную влагу. Земля под ногами оставалась липкой. На обочине сидела женщина и кормила грудью младенца. Ребёнок сосал жадно, с хрипом. Женщина смотрела прямо перед собой и не шевелилась. Когда Менна поравнялся с ней, Неферет резко остановилась.

— Не смотри, — сказала она Тии, но сама смотрела.

Младенец сосал не молоко. Из груди женщины текла тонкая струйка серой пыли. Она набивалась ребёнку в рот, осыпалась на подбородок, на живот. Ребёнок глотал и всё равно плакал. Женщина тихо шептала:

— Сейчас. Сейчас наешься. Сейчас станет легче.

Менна хотел пройти мимо. Неферет подошла к женщине, присела рядом, осторожно коснулась её плеча.

— Сестра.

Женщина повернула к ней лицо. Глаза у неё были пустые.

— Он ест с самого рассвета, — сказала она. — А всё худеет.

Неферет протянула ей бурдюк. Женщина взяла, но не стала пить. Поднесла к губам младенца. Тот сделал глоток и закашлялся пылью. Потом заплакал громче.

Сехем, шедший впереди с двумя писцами, остановился. Посмотрел на женщину, на ребёнка, потом велел одному из стражников увести их в сторону. Стражник не двинулся. Он смотрел на младенца с таким ужасом, будто перед ним лежал не ребёнок, а открытый сосуд с заразой.

— Уведи, — повторил Сехем.

— Куда?

Жрец молчал.

Стражник понял, взял женщину под локоть. Она не сопротивлялась. Только продолжала прижимать ребёнка к груди. Их увели к пальмам. Через некоторое время оттуда раздался короткий вскрик. Потом всё стихло.

Неферет медленно повернулась к Сехему.

— Ты убил ребёнка?

— Я остановил то, что шло через него.

— Он был ребёнком.

— Да.

Неферет ударила жреца по лицу.

Толпа ахнула. Стражники шагнули к ней, но Менна встал рядом с женой, хотя понимал, что против копий не устоит. Сехем поднял руку, останавливая их. На щеке у него остался след от ладони. Он не разозлился. Он просто выглядел человеком, которому уже нечем платить за право быть добрым.

— Запомни это, женщина, — сказал он тихо. — Ты ещё будешь благодарить того, кто лишит жизни твоего ребёнка раньше, чем через него выйдет оно.

Неферет побледнела, но не отвела взгляд.

— Если кто-нибудь тронет мою дочь, я перегрызу ему горло.

— Верю, — сказал Сехем.

Они пошли дальше.

К полудню дорога стала шире. На горизонте поднялись стены Иуну — города солнечного бога, города жрецов, обелисков, белёных дворов и больших амбаров. Обычно при виде этих стен люди успокаивались. Камень всегда внушал надежду. Глина может размокнуть, тростник сгореть, дерево сгнить. Камень стоит. Камень переживает человеческую панику.

Но в тот день стены не выглядели защитой.

Над городом кружили птицы. Слишком много птиц. Они не садились, не дрались за падаль, не кричали. Просто кружили по широкому кругу, будто небо над Иуну стало воронкой. У ворот толпились люди. Стражники пытались пропускать малыми группами, но поток давил без остановки. Кто-то кричал, что ворота нужно закрыть. Кто-то кричал, что закрывать нельзя, снаружи остались дети. Кто-то уже пытался перелезть через стену и падал обратно под ноги другим.

У самих ворот Менна увидел зерно.

Большие корзины стояли под навесом, охраняемые храмовыми слугами. Людям выдавали по мерке. Это должно было успокоить толпу. Хлеб и зерно всегда успокаивали. Но теперь каждый, кто получал свою мерку, сразу засовывал зерно в рот, давился, просил ещё. Одна женщина, получив горсть, посмотрела на неё с ненавистью и бросила обратно в корзину.

— Оно пустое! — закричала она. — Вы даёте нам шелуху!

Храмовый слуга сам взял зерно, раскусил. Его лицо изменилось. Он выплюнул на ладонь серую труху. Корзины были полны, но зерно в них ничего не весило. Менна подошёл ближе, взял одно зёрнышко между пальцами. Оно выглядело нормальным: золотистое, с тонкой бороздкой. Он раздавил его ногтем. Внутри была пустота.

Неферет увидела и тихо сказала:

— Значит, даже город не поможет. Оно добралось и сюда.

Сехем услышал.

— Город поможет выиграть время.

— Для чего? Есть способ остановить всё это?

Он не ответил.

Внутри Иуну пахло жарой, потом и страхом. На улицах было тесно. Беженцев гнали к храмовым дворам, но люди разбредались по рынку, к колодцам, к домам родственников, к амбарам, к лекарям. Каждый думал, что именно его путь ещё сохранил смысл. Менна смотрел на город глазами человека, привыкшего видеть порядок: где вода должна течь, где стоять стража, где храниться зерно, куда вывозить нечистоты, как распределять людей в жару. И видел, что