Не проси - К. Блэквуд

темноте, упрямо и настойчиво, со всей силой, доступной маленькому существу. Шарик треснул. Изнутри посыпалось что-то серое, похожее на перемолотое зерно.

Сехем остановился и сделал знак рукой, будто защищал священного скарабея от незваных гостей.

— Не трогай.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

Жук вдруг перестал двигаться. Его лапки ещё цеплялись за камень, но тело осело, будто из него высосали жизнь. Шарик покатился вниз сам. Медленно, ступень за ступенью, пока не исчез в темноте.

Менна почувствовал, как по спине прошёл холод, медленно, снизу и до самого затылка, покрывая мурашками каждый кусочек его тела.

— Даже их?

— Всех, кто несёт в себе смысл рождения, даже мельчайшую искру жизни. Теперь ему стало интересно...он изучает, — выдохнул в полумрак Сехем.

— Ему?

Сехем пошёл дальше.

Внизу находилась маленькая комната без окон. Домом жизни это место называлось скорее по старой памяти. Настоящий Дом жизни был выше: залы, где переписывали свитки, учили мальчиков, считали жертвенные поставки, лечили тех, кто мог заплатить храму или был достаточно важен для города. Здесь же хранили то, что не любили доставать при свете.

На стенах висели связки высохших трав, давно потерявших запах. В нишах стояли запечатанные сосуды. На полу — каменные плиты с вырезанными знаками. Несколько масляных ламп горели плохо; пламя припадало к краям фитиля и коптило.

У дальней стены сидели трое жрецов.

Менна сначала решил, что они мертвы. Они не двигались, не поднимали глаз, не приветствовали Сехема. У каждого на коленях лежала деревянная дощечка. У каждого рот был перевязан полосой льна. Узлом, намеренно, туго. У среднего повязка потемнела от старой крови.

— Что с ними? — спросил Менна.

— Они были хранителями нижних записей.

— Почему они молчат?

Один из жрецов поднял голову. Глаза у него были живые. Красные, воспалённые, но живые. Он посмотрел на Менну с такой ненавистью, что тот невольно отступил.

— Потому что выжили, — сказал Сехем.

Старший из трёх протянул руку к дощечке и нацарапал стилом несколько знаков. Рука у него дрожала. Дерево скрипело под нажимом.

Сехем взял дощечку и поднёс к лампе.

Менна прочитал сам:

НЕ ДАВАТЬ ИМЕНИ.

Ниже, кривее:

НЕ СЧИТАТЬ ВСЛУХ.

Ещё ниже:

ГОЛОД ЛЮБИТ ПОРЯДОК, ПОТОМУ ЧТО ПОРЯДОК ДАЁТ ЕМУ ОПОРУ.

Менна перечитал последнюю строку дважды.

— Что значит «опору»?

Сехем взял с полки глиняный сосуд, снял печать и высыпал на низкий стол несколько обломков. Камень. Дерево. Кость. Осколки старых табличек. На каждом был один и тот же знак, но каждый раз вырезанный иначе: прямоугольник, внутри узкая щель, дом с открытым входом, две вертикальные линии и третья поперёк, словно засов.

Дверь.

Непохожая на тот знак, который дышал на руке Тии. Но Менна узнал родство сразу.

— Это что-то древнее? — спросил он.

— Достаточно.

— Кем это было создано?

— Людьми, которые тоже думали, что первыми увидели голод.

Один из молчащих жрецов резко ударил стилом по дощечке.

Сехем резко повернулся к нему.

— Да. Не этот. Не такой.

Жрец снова зацарапал дерево. Получилось медленно, с ошибками. Он писал, задыхаясь от злости, будто каждую букву приходилось вытаскивать из горла вместо языка.

НЕ ОТГОЛОСОК.

НЕ ДЫРА.

НЕ ЗВЕРЬ У ПОРОГА.

ПЕРВЫЙ.

Последний знак он продавил так глубоко, что дерево треснуло.

В комнате стало тихо.

Снаружи, над ними, ветер шёл по храму. До нижней комнаты долетал не звук хрустящего, горячего песка, а глухое давление, будто кто-то огромный водил ладонью по каменной крыше.

— Первый, — повторил Менна.

Слово было простое. В нём не было имени бога, славы, угрозы. И всё равно оно легло на язык тяжело, как сырое мясо.

Сехем поморщился.

— Осторожнее, Менна.

— Это имя?

— Нет. Но близко к нему.

Менна провёл рукой по лицу. Пальцы пахли пеплом, кровью Тии и старой водой.

— Не понимаю, ты можешь объяснить точнее?

— Я не могу.

— Ты не хочешь.

— Не могу, — резко сказал Сехем. — Думаешь, мы молчим из важности? Из храмовой гордости? Все старики любят тайны, так? Красиво сидеть среди свитков и пугать людей половиной фразы? Нет, Менна. Слова здесь не служат нам. Скажешь слишком прямо — дашь ему форму. Скажешь слишком много — накормишь. Запишешь точно — привяжешь к месту. Сосчитаешь тех, кого он взял, — поможешь ему найти остальных.

Менна посмотрел на молчащих жрецов.

— Они сказали?

— Один назвал его полным именем, которое нашёл в старой записи. Второй посчитал умерших по домам. Третий попытался описать, что видел во сне. Утром у первого вместо языка была чёрная глина. Второй перестал узнавать собственных детей. Третий кричал трое суток, пока сам не попросил перевязать ему рот.

Средний жрец закрыл глаза. По повязке у него медленно расползлось свежее тёмное пятно.

Менна ощутил тошноту. Не от крови. От беспомощности. В мире, где он жил, всё важное держалось на названии и счёте: сколько зерна, сколько работников, сколько дней до разлива, сколько кирпичей на стену, сколько умерших, сколько живых. А здесь ему говорили, что счёт может быть предательством.

— Тогда зачем ты привёл меня сюда?

— Потому что знак выбрал твою дочь.

— Как знак может выбирать?! Это просто знак! Он не живой!

Сехем молча указал на обломки с дверями.

Менна сжал кулаки.

— Что это значит?

— Что она стала местом, где оно пробует войти.

На мгновение Менна увидел перед собой не нижнюю комнату, не лампы, не старые знаки, а руку Тии. Тёплую, маленькую. Он вспомнил, как она впервые научилась держать тростниковую палочку и испортила ему рабочую дощечку, нарисовав кривую птицу поверх расчётов по каналу. Он тогда рассердился для вида, а потом хранил дощечку под спальным ложем, пока Неферет не нашла и не смеялась над ним весь вечер.

Место, где оно пробует войти.

— Как это остановить? Скажи, прошу! — Менна был близок к отчаянию, силы покидали его, он прислонился спиной к неровной, влажной стене, стараясь не упасть.

Сехем не ответил сразу. Он взял с полки кусок чёрного камня. В нём была прорезь — узкая, грубая, похожая на щель между створками. На обратной стороне виднелись старые следы пальцев, запёкшиеся в глине, которой когда-то залепляли камень по краям.

— Раньше думали, что это можно попробовать запечатать в камне.

— Получилось?

— Нет. Камень лопнул.

Он положил рядом дощечку с вырезанной дверью.

— Потом думали, что можно закрыть словом человеческим. Что оно достаточно