Не проси - К. Блэквуд

Неферет побледнела.

— Не говори так.

— А Менна показал ему другую опору.

— Себя? — спросила она.

Сехем молчал.

Неферет отступила на шаг. Тия тихо вздохнула у неё на руках и повернула лицо к груди матери. Почти обычное движение спящего ребёнка. Именно это и было невыносимо: мир ещё позволял ей спать, морщить нос, искать тепло, будто впереди оставалось утро, каша, смех у воды, отцовские руки, которые подбрасывают её вверх и ловят.

— Нет, — сказала Неферет.

Теперь это слово принадлежало ей.

Менна сделал шаг к ней.

— Послушай

— Нет.

— Неферет.

— Ты сейчас начнёшь говорить своим рабочим голосом. Как у канавы, когда объясняешь, почему одну стену надо ломать, чтобы другая не упала. Я знаю этот голос. Не смей говорить со мной так о нашей дочери.

Менна замолчал.

Она смотрела на него, и в её взгляде было столько жизни, что ему стало страшнее, чем от знака на руке Тии. Потому что Голод был огромен и чужд, а Неферет — здесь. Настоящая. С песком в волосах, с чужой кровью на подоле, с ребёнком на руках. И он вдруг понял, что самый страшный выбор всегда приходит не как гром с неба, а вот так: среди грязи, боли, крика, когда любимый человек смотрит на тебя и ждёт, что ты останешься человеком.

— Я не хочу этого, — сказал Менна.

— Тогда не делай.

Сехем подошёл ближе.

— Если он не сделает, знак снова откроется на девочке.

— Тогда мы уйдём.

— Куда?

— Домой.

— Дом уже не граница. Ты видела, что произошло с деревней и почти произошло здесь.

— В другой город.

— И город тоже похожая участь.

— В пустыню.

Сехем впервые за всё время посмотрел на неё почти мягко.

— Пустыня голоднее города.

У ворот снова началось движение. Люди расступались. Не сами. Их будто отжимало назад чем-то невидимым. В проходе появился бык из храмового двора. Белый, крупный, с позолоченными рогами, ещё утром украшенный лентами для обряда. Теперь ленты висели грязными обрывками. Животное шло медленно, шатаясь. Глаза у него были мутные. Нижняя губа отвисла.

Оно остановилось посреди двора. И начало жевать собственный язык. Спокойно. С усилием. Челюсти двигались тяжело, влажно. Кровь падала на песок крупными каплями. Несколько женщин закричали. Мальчишка-послушник выронил лепёшки. Бык сделал ещё два шага, ударился боком о жертвенный стол и рухнул на колени.

Сехем сжал посох.

— Теперь понимаешь?

Неферет закрыла ладонью глаза Тии, хотя девочка спала.

Менна смотрел на быка. На его огромную голову, на рога, на кровь, на песок у морды. Ему казалось, что двор стал меньше. Стены ближе. Небо ниже. Всё живое сжималось, и в этом сжатии появлялась одна мысль, простая до ужаса: есть нечего — значит, есть себя.

Молчавший жрец царапнул ногтем по дощечке, привлекая внимание. Потом быстро, неровно начал выводить новые знаки. Руки у него дрожали так сильно, что линии расползались.

Сехем прочитал первым.

— «Узкое горло», — сказал он.

Менна посмотрел на старика.

— Что?

Жрец снова ткнул пальцем в дощечку.

УЗКОЕ ГОРЛО. ДОЛГАЯ ПИЩА.

Сехем долго молчал. Потом медленно выдохнул.

— Он не согласится на клетку.

— Кто? — спросила Неферет.

— Тот, кто за дверью.

Менна почувствовал, как старая усталость Сехема заполняет двор тяжелее песка. Старик был не всезнающим хранителем тайн. Он был человеком, который слишком долго сторожил дыру в стене, не умея её заделать. И теперь дыра смотрела прямо на них.

— Его нельзя схватить, — сказал Сехем. — Нельзя связать. Нельзя ударить. Нельзя заставить. Он больше наших богов, потому что богам нужны имена, храмы, жрецы, жертвы. Ему ничего не нужно. Он не просит поклонения. Не требует песен. Не слушает молитв. Всё это для него шелуха.

— Тогда почему он вообще остановится? — спросил Менна.

— Не остановится.

— Значит, всё бесполезно.

— Силой — да.

Жрец без языка снова провёл пальцем от двора к Менне. Потом согнул ладонь трубкой и поднёс к своему рту. Не смог ничего сказать. Только хрипнул и показал: внутрь. Мало. По одному. Долго.

Менна понял.

На этот раз окончательно.

Первый Голод нельзя заманить обещанием еды. Еда для него была не лепёшкой, не телом, не стадом и не городом. Он хотел не насытиться. Он хотел, чтобы само насыщение перестало существовать. Чтобы всё стало продолжением его пустоты. Любая клетка была для него оскорблением. Любой замок — ничтожной занозой.

Но если клетку назвать дверьюЕсли не запирать, а предложить проход. Не закрытый камень, не храмовую печать, не глиняную щель в пороге, а живое горло, через которое можно тянуться к миру веками. Не всё сразу. Зато всегда. Понемногу. Через боль, имена, правила, сделки, слабости людей. Долгая пища вместо одного большого пира, который быстро кончится. Голод мог согласиться. Не потому, что поверит человеку. Потому что презирает его.

— Он решит, что сломает меня, если не сразу, то со временем — сказал Менна.

Сехем устало отвечал.

— Да.

— Что я не выдержу.

— Да.

— Что рано или поздно откроюсь полностью.

— Да.

Менна усмехнулся. Губы треснули от сухости.

— И он будет прав.

Неферет резко покачала головой.

— Не говори так.

Менна повернулся к ней. Он хотел сказать, что всё будет хорошо. Старое, глупое, любимое обещание. Но Тия уже однажды сказала: «Ты опять обещаешь». И он не смог.

— Я не знаю, выдержу ли, — сказал он честно. — Но я знаю, что она не выдержит.

Неферет прижала дочь к себе.

— Мы найдём другой способ.

— Когда? Как? У нас и так уже нет времени и вариантов...

Она открыла рот и закрыла.

Менна шагнул ближе. Осторожно, как к расставленной перед ногами ловушке.

— Посмотри вокруг.

— Не надо.

— Посмотри, Неферет.

— Я вижу.

— Нет. Посмотри.

Она смотрела. На быка, который уже не двигался. На людей у ворот. На жрецов, потерявших молитвы. На мальчика с окровавленной рукой. На чаши, из которых кто-то слизывал остатки масла. На песок, забившийся даже в священные углубления камня. На Тию, спящую слишком тихо.

— Если я не сделаю, он придёт за ней снова.

— А если сделаешь?

Менна не ответил.

— Если сделаешь, — повторила Неферет, и голос её стал ниже, — кем ты станешь?

Сехем отвёл глаза.

Молчавший жрец закрыл лицо руками.

Менна посмотрел на свою ладонь. Под