Не проси - К. Блэквуд

— Как?

Сехем провёл рукой по стенам.

— Правилами. Неполными именами. Записями. Порогами. Отказами. Всем, что не даёт большому стать разлитым. Ты умеешь это лучше нас.

— Я умею считать зерно.

— Поэтому и справишься. Жрец хочет дать миру смысл. Воин хочет ударить. Мать хочет спасти ребёнка. А ты смотришь, где течёт вода, где треснет стена, куда поставить подпорку, чтобы дом простоял ещё один сезон. Это не красиво. Зато работает.

Менна рассмеялся. Тихо, почти без звука.

— Значит, мир спасёт плохой смотритель каналов?

— Если повезёт.

— А если нет?

Сехем пожал плечами.

— Тогда мы умрём внизу, а наверху начнут есть камни.

Неферет подошла к Менне и положила свободную руку ему на плечо.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Не уходи туда, куда я не смогу за тобой пойти.

— Я ещё здесь.

— Не ври.

Она сказала это спокойно, без злости. Менна хотел взять её лицо в ладони, но руки были грязные, в крови и глине. Он так и не поднял их.

— Я попробую вернуться.

— Нет.

— Что?

— Не «попробую». Так говорят люди, которые уже простились, но хотят выглядеть мягче. Скажи честно.

Он молчал.

Неферет кивнула, будто получила ответ.

— Тогда слушай меня, Менна. Если там что-то останется от тебя, держись за нас. Не за город. Не за богов. Не за этих стариков и их стены. За нас. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— За вас.

— За кого?

Он сглотнул.

— За тебя. За Тию.

Неферет смотрела ещё мгновение, потом притянула его к себе и поцеловала. Не нежно. Коротко, крепко, почти зло. Укусила его за губу до крови.

— Чтобы помнил вкус, — сказала она.

Менна провёл языком по рассечённой губе. Кровь была солёной. Живой.

Тия вдруг открыла глаза.

— Папа, — прошептала она.

Неферет сразу наклонилась к ней.

— Я здесь, маленькая.

Но Тия смотрела на Менну.

— Там больше не жуют.

Менна опустился рядом.

— Где, птичка?

Она медленно подняла руку. Знак на запястье был закрыт, но кожа вокруг него дрожала.

— Внутри.

— Хорошо, — сказал Менна, хотя сердце у него упало. — Это хорошо.

Тия покачала головой.

— Они слушают тебя.

В комнате стало совсем тихо. Сехем отвернулся.

Менна посмотрел на дочь, как в последний раз.

— Боишься? — спросил он.

Она подумала. Потом кивнула. Неферет закрыла глаза.

Менна взял маленькую ладонь дочери и осторожно поцеловал пальцы. На них остался привкус пепла.

Сехем поднялся.

— Нужно начинать.

Менна встал у чёрного порога. Сехем поставил перед ним чашу с водой, плошку глины, щепоть зерна и медный ножик. Безъязыкий жрец положил рядом дощечку, на которой были начерчены кривые, обрубленные знаки.

— Не переписывай точно, — сказал Сехем. — Точное принадлежит ему, когда он смотрит.

— Что писать?

— То, что уже писал. Но теперь не на камне. На себе.

Неферет резко вдохнула.

— Нет.

Менна взял ножик.

Рука не дрожала. Это его испугало. Значит, какая-то часть его уже ушла вперёд и ждала остальных.

Он провёл лезвием по ладони, вскрывая старый порез. На этот раз кровь пошла тёмная, густая. Слишком медленная. Менна опустил пальцы в глину, смешал её с кровью и начал писать на предплечье.

Закрыть.

Удержать.

Не принять полностью.

Вернуть к порогу.

Не в дитя.

Не в воду.

Не в город.

Через меня — мало.

Через меня — по правилам.

Знаки выходили уродливыми. Неровными. Некоторые ломались на середине, некоторые упирались друг в друга. Сехем один раз попытался поправить его руку, но Менна отдёрнул.

— Не надо.

— Ошибёшься.

— Пусть будет моя ошибка.

Старик ничего не сказал.

Когда Менна закончил, кожа на руке горела. Знаки не лежали на ней, как краска. Они входили внутрь. Медленно, с болью, будто под кожу загоняли тонкие горячие иглы.

Факелы погасли. Все сразу. Темнота не упала. Она пришла тихо, как человек, который давно стоял за дверью и дождался приглашения.

Тия заплакала. Неферет прижала её к себе.

Менна стоял у порога и слышал, как в темноте дышит город. Дышало всё сразу: стены, песок, камни, мухи в щелях, зерно в амбарах, молоко в груди матерей, кровь под кожей. Всё живое вдруг стало одним большим телом, в котором открыли рот.

Менна положил ладонь на чёрный камень.

— Сюда, — сказал он.

Сехем резко прошептал:

— Не называй.

— Я не называю.

— Не проси.

Менна сжал зубы.

— Я не прошу.

Темнота стала плотнее. В ней не было лица. Не было голоса. Первый Голод не пришёл в образе зверя, бога или мертвеца. Он пришёл отсутствием всего, что могло насытить. Менна почувствовал его не перед собой, а в себе: в пустом желудке, в пересохшем горле, в памяти о хлебе, который когда-то пах тёплой мукой и дымом. Даже воспоминание о хлебе стало лёгким, ненадёжным, будто из него вынули мякоть.

Он хотел отдёрнуть руку. Не отдёрнул.

— Через меня, — сказал Менна. — Не через неё.

Темнота слушала. Не понимала слов. Слова были мелкими. Но за словами стояла форма: человек, живой, открытый, упрямый. Маленькая щель вместо распахнутого мира.

Менна продолжил:

— Ты хочешь всё. Я дам путь. Узкий. Долгий. С правилами.

Неферет всхлипнула, но не перебила.

— Ты будешь есть только то, что пройдёт через порог. Только то, что будет названо неполно. Только то, что будет отдано по знаку. Ты не возьмёшь ребёнка. Не возьмёшь воду. Не возьмёшь город сразу.

Тьма вокруг стала горячей.

Сехем прошептал:

— Он смеётся.

Менна тоже почувствовал это.

Не ушами. Смех давлением. Как если бы пустыня вдруг решила, что человек смешон, потому что поставил ладонь перед солнцем и назвал это стеной. Первый Голод не верил ему. Именно поэтому слушал. Менна понял: ловушка держится не на силе. На презрении. Чудовище должно быть уверено, что человек сломается. Что правило истончится. Что узкое горло однажды устанет быть узким. Что живой сосуд начнёт просить облегчения. Откроется сам. Добровольно.

Сделка была не между равными. Это была ставка.

— Я выдержу, — сказал Менна.

И сразу понял, что сказал лишнее. Темнота