Не проси - К. Блэквуд

Он попробовал приказать тому, что уже сидело в нём. Не словами даже — волей, как раньше приказывал воде идти в нужный канал, людям держать стену, рабочим не бросать верёвки.

Первый Голод не ответил.

Он только двинулся внутри, медленно и довольно, и Менна понял страшное: силы у него ещё не было. Была только открытая дверь. Печати ещё не стали кандалами. Правила ещё не успели обрасти плотью. Он впустил врага в себя, но ещё не научился держать его за горло.

Неферет подняла с пола медный ножик.

— Не смей открываться, — сказала она Менне. — Никогда.

Потом повернулась к ворвавшимся.

Женщина с расцарапанной грудью бросилась первой. Неферет ударила её ножом неумело, но попала в горло. Кровь брызнула на стену, на старые записи, на слово «живое». Второй человек схватил Неферет за волосы. Она ударила его лбом в лицо. Кто-то вцепился ей в руку, раздирая кожу зубами до кости.

Менна сделал шаг. Внутри него дверь распахнулась на палец.

Сразу стало хуже. Люди в комнате замерли и повернули головы к нему. Все разом. Даже те, кто кусал, рычал, давился кровью. Они почувствовали настоящую пищу.

Не тело.

Проход.

Неферет тоже почувствовала.

— Закрой! — крикнула она.

Менна сжал кулак.

Дверь в ладони закрылась.

Люди снова рванулись к ней.

Он понял, что она сделала. Она стояла между ними и телом Тии. Между ними и именем. Между ними и его слабостью. Живая, кровавая, страшная, прекрасная — не как жена из песен, а как человек, который решил последнюю задачу быстрее всех жрецов.

Она не дала ему выбрать.

Чтобы спасти её, он должен был открыть дверь.

Чтобы удержать договор, он должен был смотреть.

Неферет упала на колени, когда мальчик-послушник вцепился ей в бок. Она ударила его ножом в висок. Нож застрял. Ещё двое навалились сверху. Менна услышал хруст её пальцев, увидел, как она тянется к Тии, не чтобы взять, а чтобы закрыть собой, в последний раз. Умереть рядом с дочерью.

Сехем, весь в крови, поднялся у стены и последним движением ударил посохом по чёрному порогу.

— Держи! — прохрипел он Менне. — Или они умерли зря!

Менна хотел умереть вместе с ними.

Это желание было таким ясным, таким человеческим, что Первый Голод внутри него сразу потянулся к нему, как к открытой чаше.

Умереть — значит открыть.

Умереть — значит выпустить.

Умереть было нельзя.

Менна встал перед порогом.

Обеими руками он схватил край чёрного камня. Знаки на коже вспыхнули тьмой. Не светом, не пламенем — пустотой, вокруг которой воздух становился плотным. Пасть внутри ударила в грудь, потом в горло, потом в глаза. Она хотела наружу. Она требовала использовать её. Раздавить этих людей. Сжечь их голодом изнутри. Открыться шире всего на миг.

Всего на миг.

Менна увидел Неферет под телами. Увидел, как она смотрит на него.

Губы у неё были в крови. Она сказала без звука:

Сейчас.

Он понял. Не вечность. Не на все века. Сейчас.

Менна закрыл глаза и начал считать. Не людей. Не мёртвых. Не имена. Он считал удары собственного сердца, потому что сердце ещё принадлежало ему.

Один — закрыть.

Два — удержать.

Три — не просить.

Четыре — не отдать имя.

Пять — через меня мало.

Шесть — через меня по правилу.

На седьмом ударе в комнате погасли факелы.

На восьмом люди, навалившиеся на Неферет, перестали рычать.

На девятом Первый Голод понял, что человек не откроется сейчас, и ударил в камень снизу. Порог раскололся.

Чёрная трещина прошла через пол, через старые круги меры, через кровь, через руку безъязыкого жреца, через посох Сехема. Она остановилась у тела Тии. Менна рванулся к дочери, но поздно.

Не тело исчезло. Не кровь. Не плоть. Просто вокруг неё на миг стало слишком тихо, и тишина забрала всё, что ещё можно было удержать живому миру. Тия осталась лежать на камне, но Менна понял: туда, где она теперь, он не дотянется ни рукой, ни дверью, ни будущей силой.

Неферет увидела это тоже. Она улыбнулась ему. Просто улыбнулась ему в последний раз, потому что где-то под кровью, ужасом и невозможностью выбора она всё ещё была Неферет, а он всё ещё был Менна.

Потом трещина дошла до неё.

Менна закричал. Пасть внутри раскрылась вместе с его криком. И тут же наткнулась на знаки. Кожа на его руках лопнула. На предплечьях, плечах, груди проступили новые линии — не ровные, не красивые, не похожие на украшения жрецов. Это были кандалы, записанные на мясе. Правила, которые не спрашивали согласия. Дверь в ладони раскрылась и закрылась. Снова раскрылась. Снова закрылась. Каждый раз уже, жёстче, точнее.

Он больше не писал правила. Правила писали его. Первый Голод рванулся к миру. Менна стал узким горлом. Он не победил. Не изгнал. Не уничтожил. Он просто не дал пройти больше, чем мог выдержать один человек.

Этого оказалось достаточно для первого мгновения.

Потом для второго.

Потом ещё для одного.

Когда свет вернулся, комната была другой. Люди лежали на полу. Некоторые дышали, некоторые нет. Сехем сидел у стены, держась за разорванное плечо. Безъязыкий жрец лежал рядом с открытыми глазами. Его рука всё ещё сжимала дощечку. На ней не осталось места для новых слов.

Неферет и Тия лежали у порога.

Менна подошёл к ним не сразу. Он боялся, что если сделает шаг, земля под ним станет дверью. Потом всё-таки сделал. Один. Ещё один. Опустился рядом.

Тия была лёгкая. Слишком лёгкая. Он взял её на руки, и в груди что-то попыталось обрадоваться этой лёгкости. Менна ударил себя кулаком по рёбрам так сильно, что пошатнулся.

Нет.

Неферет лежала на боку, лицом к дочери. На губах у неё засохла кровь. Одна рука была вытянута вперёд, пальцы почти касались волос Тии.

Менна осторожно соединил их руки. Только это он ещё мог сделать.

Сехем поднялся с трудом. Подошёл, шатаясь, и остановился в нескольких шагах.

— Менна

— Не сейчас.

Старик послушался.

Несколько мгновений они молчали. Сверху больше не кричали. В храме слышался только песок. Он скрёбся о камни, просыпался в трещины, шуршал на ступенях. Где-то далеко Нил снова начал шуметь, но теперь этот шум был осторожным, почти чужим.

Менна положил дочь рядом с матерью. Потом снял с шеи Неферет оборванную нить, которую она не успела отдать, и увидел, что на ней не осталось бусины. Бусина была у него в кулаке. Он разжал