Не проси - К. Блэквуд

— ровнее. Взгляд — глубже. Иногда он забывал вкус фиников, но помнил порядок печатей. Иногда не мог вспомнить запах волос Неферет, зато точно знал, как выглядит след сущности, которая питается именами умерших. Тогда он доставал медную нить с запястья, прижимал к губам и заставлял себя вспоминать хотя бы одно: как Неферет смеялась, когда Тия впервые назвала его папой.

Он не был бессмертным. Бессмертие — слово для царских надписей.

Менна был отложенной смертью. Через много веков он перестал называться Менной.

Сначала ради безопасности. Потом потому, что языки вокруг менялись, а старое имя слишком часто открывало внутри него боль. Он был Мени. Потом Манн. Потом человек с чужими документами при дворе чужого правителя. Потом лекарь, который не лечил, а закрывал палаты, где больные начинали видеть одну и ту же белую дверь. Потом мастер водяных колёс. Потом смотритель кладбищенского дома. Потом чиновник при архиве, которого никто не помнил после увольнения.

Архив рос. Он больше не помещался в скале. Или скала больше не была только скалой. Двери множились. За одной лежали свитки, за другой — каменные таблички, за третьей — книги, написанные на языках, которых ещё не существовало в день, когда Менна вошёл в пустыню. В некоторых комнатах стояли предметы: детская игрушка, которая плакала без ребёнка; ржавая пластина с номером объекта; кусок зеркала, отражавший только отсутствующих; железный ключ от двери, которой не было ни в одном здании.

Вечная Ночь стала местом между.

Вечная Ночь не была похожа ни на Дуат, ни на храмовую тень. Там не пахло ладаном, не слышалось молитв, не было лодки для мёртвых. Были коридоры, таблички, закрытые двери и тишина, в которой любое имя звучало слишком громко. Она была скорее промежутком, куда складывали всё, что нельзя было оставить людям и нельзя было уничтожить без последствий. Там не было настоящего утра. Там не было полного мрака. Дальние коридоры тонули в тёмно-синем свете, похожем на ночь перед рассветом, который так и не пришёл.

Те, кто служил там, быстро понимали: это место держится не стенами. Оно держится записями. Если объект был записан верно, он имел границы. Если границы соблюдались, его можно было обслуживать. Если обслуживание прекращалось, объект вспоминал, что он голоден.

Так появились удерживающие. Не герои. Не святые. Не охотники на чудовищ. Люди, которые в какой-то день не отвернулись от двери.

Кто-то приносил в себе маленькую трещину и учился жить рядом с ней. Кто-то становился смотрителем одного места: колодца, палаты, подвала, старого дома у железной дороги. Кто-то выходил в поле, когда правила ломались и обычные смотрители уже не справлялись. С веками для людей придумали удобные слова: служба, отдел, технический надзор, подрядчики, аварийная группа. Внешняя оболочка менялась вместе с эпохами. Печати оставались прежними.

Менна подписывал новые протоколы чужими именами.

В одном веке он был Джоном. В другом — Сергеем Петровичем. В одном из веков кто-то даже дал ему прозвище на латинском языке. Он не возражал. Позже, он даже сам стал называть Вечную Ночь на латыни - Nox Aeterna или, сокращенно, N.A. Коротко и удобно. Чем меньше о нём спрашивали, тем легче было работать.

Он стоял в подвалах, где котлы гудели без огня. Закрывал комнаты, в которых тишина съедала имена одиноких жильцов. В машинных залах слушал, как механизмы предлагают людям чудо за часть тела, часть памяти, часть ребёнка. В больницах прикладывал ладонь к косяку лифта и чувствовал, как за белым светом шевелится голод поменьше, глупее, но всё равно опасный.

Все они узнавали его. Не лицо. Лица он менял. Не имя. Имена ничего не значили для тех, кто родился раньше человеческой речи.

Они узнавали клетку.

Узнавали старшую пасть, запертую внутри человека. Иногда это помогало. Иногда только злило.

Однажды в старой котельной он нашёл пластину с маркировкой, которую не должен был видеть никто из живых. Позже там останется человек по имени Ян и будет писать имена тех, кого мир уже почти отпустил.

В другой раз он пришёл на электростанцию, где в машинном зале проснулся исполнительный контур. Механизм разговаривал вежливо, почти честно, и потому был особенно мерзок. Он знал цену просьбам. Знал, что человек отдаст за дочь больше, чем за себя. Сергей Петрович смотрел на Виктора Шелеста и слишком ясно видел другого отца, стоящего у маленького тела в храмовом зале. Поэтому нарушил меньше правил, чем хотел, но больше, чем следовало.

Потом был Белый этаж. Больница пахла хлоркой, старым линолеумом и мокрой одеждой. Лифт стоял открытым, а за ним белел коридор, где всё было слишком чистым, чтобы быть спасением. Сергей Петрович увидел Лизу Ларину и на мгновение не понял, почему рука с печатью заболела так остро.

Потом понял. Не лицом она напомнила Тию. Не голосом. Не возрастом. Тем, как стояла между страхом и просьбой. Белый этаж тоже понял что-то. Слишком поздно.

Когда Сергей Петрович снял очки, коридор за лифтом дрогнул. Там, в глубине белизны, сущность увидела не человека в тёмном костюме и не сотрудника технического надзора. Она увидела дверь, за которой шевелилось первое, древнейшее, голодное до солнца.

И отступила. Ненадолго. Всегда ненадолго.

После таких случаев он возвращался в Вечную Ночь один.

Архив встречал его тихо. В дальних помещениях шуршали страницы. За закрытыми дверями скреблись объекты, которым нельзя было давать точное время. В комнате печатей горели лампы без масла. Удерживающие докладывали коротко. Смотрители просили новых инструкций. Полевые группы приносили вещи, которые лучше было не трогать без перчаток.

Сергей Петрович слушал, ставил отметки, исправлял формулировки.

«Контроль нарушен».

«Периметр восстановлен».

«События нет».

Каждая фраза была маленькой дверью. И каждая держалась на нём.

Иногда ночью — если это можно было назвать ночью в месте, где не было утра, — он садился в самой старой комнате Архива. Там, где на каменном столе лежали первые записи Сехема, медная нить Неферет и свёрток с крошкой хлеба, давно ставшей чёрной, но не исчезнувшей.

Он снимал очки. Темнота в его глазах двигалась. Не красиво. Не величественно. Она просто ждала. Сергей Петрович клал ладони на стол, поверх старых знаков, и говорил на языке, который почти забыл человеческий мир:

— Не сегодня.

Он вспоминал своё прошлое. Семью, которую он пытался спасти, и не смог. Сожаление и боль, даже спустя века, до сих пор жгли его сердце, хотя оно уже не принадлежало только ему.

Голод внутри него слушал. Не подчинялся.

Это было всё, чего удалось добиться за тысячелетия.

Эпилог. Не проси

После