Не проси - К. Блэквуд

Пасть внутри него потянулась к воспоминанию.

Менна закрыл кулак.

— Не твоё, — сказал он.

Первый Голод услышал. Впервые по-настоящему. Не слова. Границу. Сехем смотрел на него с ужасом и благоговением, от которого Менну едва не вырвало.

— Что теперь? — спросил Менна.

Старик сглотнул.

— Теперь ты должен уйти из города.

— Почему?

— Потому что город будет искать в тебе спасение. Будет приносить тебе хлеб, воду, детей, больных, мёртвых. Будет просить. А ему нельзя просить у тебя ничего.

Менна усмехнулся. На губах выступила кровь.

— Поздно.

— Для них — нет.

Он посмотрел на Неферет и Тию.

— А для меня?

Сехем долго молчал.

— Для тебя теперь будет только «сейчас».

Менна кивнул. Это он уже знал. Он поднялся. Тело слушалось плохо. Под кожей двигалась чужая тяжесть. Каждый вдох приходилось проводить через себя, как воду через забитый канал. На руках чернели печати. Одни уже затягивались рубцами. Другие оставались открытыми, красными по краям, будто свежие ожоги.

У выхода из круглой комнаты Менна остановился и обернулся.

— Их похоронят?

— Да.

— Имена не записывай полностью.

Сехем вздрогнул. Менна сам не ожидал этих слов. Они вышли бездушно, точно, почти без человеческого тепла. Но внутри, под ними, всё выло.

— Как тогда?

Менна посмотрел на тела.

— Неферет. Тия. Этого хватит.

Старик склонил голову.

— Хорошо, этого хватит.

Менна вышел наверх один.

Двор храма встретил его утренним серым светом. Рассвет ещё не поднялся полностью, но ночь уже отступала. На камнях лежали люди, обломки корзин, раздавленные фрукты, кровь, песок, дохлые скарабеи. Белый бык у жертвенного стола больше не двигался. Его позолоченные рога потускнели.

Те, кто остался жив, смотрели на Менну. Никто не подошёл. Наверное, они видели его глаза. Он сам не знал, какими они стали. Только чувствовал: свет входит в них и не возвращается прежним. Где-то внутри, очень глубоко, за человеческой радужкой, стояла ночь. Не пустая. Не тихая. Ночь, в которой что-то древнее ходило по кругу и искало слабое место.

Менна прошёл через двор.

У южного прохода маленький мальчик поднял голову и прошептал:

— Ты бог?

Менна остановился. До этой ночи он, может быть, рассердился бы. Или испугался. Или сказал бы что-нибудь умное, чтобы ребёнок понял: богов не ищут среди грязи, крови и сломанных людей.

Теперь он только посмотрел на мальчика.

— Нет.

— Тогда кто?

Менна хотел сказать: отец.

Но это слово больше не помещалось в нём так, как раньше.

Он хотел сказать: муж.

И это слово тоже стало раной.

Он опустил взгляд на свои руки. На знаки. На закрытую дверь в ладони.

— Клетка, — сказал Менна.

Мальчик не понял. Это было хорошо. Менна вышел из храма.

Город не был спасён. Ещё нет. Но он перестал есть себя. На какое-то время. Менна пошёл вдоль стены, не оглядываясь. В кулаке он держал костяную бусину. На руке под ней пульсировала закрытая дверь. Внутри него Первый Голод терпеливо улыбался без лица, без губ, без голоса.

Он был уверен, что человек сломается.

Часть 7. Вечная Ночь

Менна очнулся без крика, почти на границе города. Он не смог дойти, силы покинули его раньше. Крик остался где-то глубже горла, в том месте, куда теперь нельзя было протянуть руку. Там, внутри, что-то двигалось. Не зверь, не человек, не дух с именем и лицом. Огромная, тёмная, простая потребность, перед которой все человеческие слова казались посудой из сырой глины: взял — и рассыпалась.

Голод.

Он больше не стоял за стенами города. Не поднимался вместе с чёрной водой. Не скребся в дверные косяки, не дышал через трещины храма, не смотрел из зрачков больных детей.

Он был в Менне. И мир всё ещё существовал.

Недалеко от Менны, прислонившись к стене, сидел Сехем, он был жив. Они встретились глазами. Видимо, Сехем нашёл Менну спящим, обессиленным. Ждал пока он пробудится от самого тяжёлого сна в его жизни.

Сехем, с трудом опираясь на посох, подошёл к нему.

— Ты удержал его, — сказал он.

Менна не обернулся.

— Я потерял их.

— Да.

Простой ответ ударил сильнее утешения.

Менна медленно поднялся. На руках знаки потемнели. Один из них, у правого запястья, на миг стал горячим, и из кожи выступила кровь. Но кровь не стекла вниз. Она собралась в тонкую линию и ушла обратно под знак.

— Почему я жив?

Сехем долго смотрел на него.

— Потому что клетка не должна умирать раньше пленника.

Менна усмехнулся. Звук вышел хриплым и страшным.

— Значит, теперь я клетка.

— Первая.

— Были другие?

— Были двери. Камни. Храмы. Имена. Люди, которые держали малое и ломались. Но такого не было.

— И что теперь?

Сехем протянул ему обломок таблички.

— Теперь ты должен продолжить путь.

Менна впервые за всё утро посмотрел на старика прямо.

— Если он внутри меня, значит, вокруг него должно быть место. Не здесь. Не среди людей. Место, где его будут держать правила. Где каждая дверь будет знать, зачем она стоит. Где каждое имя будет записано не для памяти, а для удержания.

— Ты говоришь как мёртвый писец.

— Я говорю как тот, кто больше не имеет права забывать.

Сехем медленно опустил голову.

— Как назовёшь это место?

Менна посмотрел на руки. Знаки на коже пульсировали слабо, будто где-то под ними билось чужое сердце.

— Пока никак.

Он на миг вернулся к телам Тии и Неферет, опустился рядом, взял с пола крошку хлеба, которую она так и не съела, и завернул её в кусок льна. Потом повернулся к Неферет, снял с её запястья тонкую медную нить — подарок, который когда-то купил на рынке за слишком большую цену и потом два дня слушал её ворчание.

Нить он намотал на левое запястье, поверх знаков. Голод внутри него надавил сильнее. Менна не дал ему ни звука.

Вечером он вышел из Иуну. Нил отступал. Не быстро, не покорно, не с поражением. Вода уходила так, как уходит зверь, который наелся не до конца и запомнил дорогу. На берегах лежали рыбы с пустыми животами. Птицы не садились на них. Собаки обходили их стороной, поджав хвосты.

Люди смотрели, как Менна идёт к восточной пустыне.

Никто не пытался остановить его. Кто-то боялся. Кто-то молился. Кто-то ненавидел. Одна