Не проси - К. Блэквуд

Менна медленно встал. Ноги плохо держали. Неферет сделала шаг к нему, но остановилась. Она тоже увидела его ладонь.

— Менна

Он сжал пальцы в кулак.

— С Тией всё будет хорошо?

Сехем не ответил сразу. И этого хватило.

Менна подошёл к нему вплотную.

— Скажи.

— Сегодня она останется.

— А завтра?

— Завтра он снова будет искать.

— Тогда я снова закрою.

Сехем бросил взгляд на порог, на кровь, на обломок кувшина, на глину, которой Менна залепил щели так неумело, так отчаянно, что любой мастер выгнал бы его с работы за такую халтуру.

— Удержание всегда начинается жалко, — сказал Сехем. — Потом люди начнут называть это правилами.

Из нижней лестницы поднялся один из молчащих жрецов. Тот, что писал «не в ребёнка». Он шёл, шатаясь, держась за стену. Повязка с его рта сползла. Там, где должен был быть язык, темнела пустая влажная рана.

Он подошёл к Менне, опустился перед ним на колени и протянул дощечку.

На ней была выцарапана одна фраза:

ОН ПОДУМАЛ, ЧТО ТЫ ОТКРЫЛСЯ.

Менна прочитал.

Ниже, совсем мелко:

ПУСТЬ ДУМАЕТ.

Жрец поднял глаза.

В них не было надежды. Только страшная, выжженная ясность.

Сехем медленно перевёл взгляд с дощечки на Менну.

— Теперь ты понимаешь, почему он войдёт не силой.

Снаружи, за храмовыми стенами, Нил снова начал шуметь. Только теперь в этом шуме слышалась не вода. Дыхание. Огромное, терпеливое, голодное дыхание мира, который попробовали закрыть щепкой, кровью и дрожащей человеческой рукой.

Неферет подошла к Менне. Тия спала у неё на руках, измученная, живая.

— Менна, ты спас её? Ты смог? — спросила Неферет дрожащим голосом.

Менна посмотрел на дочь. Потом на свою ладонь.

— Нет, — сказал он. — Я только показал ему, что есть и другая дверь.

Часть 5. Цена договора

Неферет смотрела на него так, будто не поняла слов. Или поняла слишком хорошо и теперь ждала, что он сам откажется от них, скажет другое, привычное, человеческое: «Она спасена», «мы уйдём», «утром всё закончится». Но Менна молчал. Он всё ещё стоял у старого порога, сжимая ладонь в кулак. Кровь больше не текла. Кожа на порезе стянулась серой неровной полосой, как глина, подсохшая на солнце.

Тия спала у матери на руках. Голова её лежала на плече Неферет, губы были приоткрыты, дыхание едва заметно шевелило тонкую шею. На запястье, под размазанной глиной и пеплом, знак сжался до чёрной щели. Маленькой. Почти безобидной. Если не знать, что несколько мгновений назад эта щель пыталась стать входом.

Во дворе приходили в себя люди.

Некоторые лежали там, где упали, обхватив животы руками. Некоторые плакали, не скрывая лица. Молодая женщина с ободранными щеками сидела у перевёрнутой корзины и держала в ладонях откушенную косу, будто не могла решить, её ли это волосы. Один послушник, совсем мальчишка, ползал на коленях и собирал рассыпанные лепёшки, но теперь не ел их, а складывал обратно в корзину дрожащими руками. Второй сидел у стены и смотрел на окровавленную кисть, в которую мгновение назад сам вцепился зубами.

Ветер стих. Песок осел на плечи, на камни, на лица богов, на раздавленные плоды, на кровь. Из-за южных ворот тянуло жаром и запахом человеческого пота. Створка висела криво. Люди больше не ломились внутрь, но стояли в проёме, сбившись плотной тёмной массой. Они не уходили.

Ждали.

Сехем подошёл к Менне. Старик тяжело опирался на посох. На его виске темнела свежая ссадина, левый глаз заплыл, губа была рассечена. Он выглядел не как жрец, а как старый рабочий после драки у зерновых складов.

— Уводить её нельзя, — сказал он.

Неферет резко подняла голову.

— Кого?

Сехем глазами указал на Тию.

— Девочку.

— Мы не останемся здесь.

— Останетесь.

— Ты не будешь решать за моего ребёнка, жрец. Не после всего, что мы тут видели и пережили!

— Я не решаю. Но уже поздно для решений, которые нравятся матерям.

Неферет прижала к себе Тию крепче. В её лице не было слёз. Слёзы пришли бы позже, если бы ночь позволила. Сейчас в ней была только злость — ясная, горячая, живая. Она шагнула к Сехему так близко, что Менна успел подумать: сейчас ударит.

— Ты видел, что было во дворе? — сказала она. — Видел этих людей? Видел, как они ели песок, волосы, дерево? Ты хочешь оставить мою дочь среди них?

— Среди них она сейчас в большей безопасности, чем на улице.

— Почему?

Сехем не ответил сразу. Посмотрел на южные ворота, потом на старый порог, потом на ладонь Менны.

— Потому что здесь хотя бы есть границы.

Неферет коротко рассмеялась. Смех вышел искусственный, злой.

— Границы? Та безумная толпа только что ворвались сюда!

— Люди ворвались. Не он.

Менна поднял глаза.

— Он уже здесь.

— Краем, — сказал Сехем. — Запахом. Давлением. Желанием. Но не всем собой. Если бы он вошёл всем собой, мы бы сейчас не разговаривали.

Из толпы у ворот донёсся протяжный стон. Кто-то попросил воды. Ему никто не ответил. Вода в храмовых сосудах за последние часы стала опаснее золота: её берегли, её прятали, её боялись давать тем, кто пил и всё равно кричал от жажды.

Молчавший жрец, тот самый, без языка, всё ещё стоял на коленях возле порога. Дощечку он держал обеими руками, как ребёнок держит чашку с молоком, боясь расплескать. На его губах выступала тёмная слюна. Он смотрел на Менну не отрывая глаз.

Менна взял дощечку.

ОН ПОДУМАЛ, ЧТО ТЫ ОТКРЫЛСЯ.

ПУСТЬ ДУМАЕТ.

— Что это значит? — спросил Менна.

Жрец поднял руку и указал на его ладонь. Потом на Тию. Потом на южные ворота. Потом медленно провёл пальцем по воздуху от всего двора к Менне. Не как человек, который объясняет дорогу. Как человек, который показывает, куда стекает вода.

Менна почувствовал тошноту.

— Нет, — сказал он.

Сехем устало закрыл глаза.

— Ты уже понял.

— Нет.

— Менна.

— Я сказал нет.

Неферет посмотрела на мужа, потом на старого жреца.

— Что он понял?

Менна не ответил. Он не мог. Слова стояли в горле комом, и ни одно не хотело стать настоящим. Стоило произнести — и мысль закрепится, получит форму. А он уже знал: полная форма опасна.

Сехем сказал за него:

— Голод ищет, через что войти. Через рот, через рану, через имя, через ребёнка. Сегодня он нашёл твою