Не проси - К. Блэквуд

Сейчас расстояние выглядело больше. Не намного. Но больше.

Лиза вернулась на пост и записала в обычный журнал: «00:01. Власова А.Н. дезориентирована, попытка встать с кровати. Уложена».

Ручка писала плохо. Она встряхнула её, провела линию на краю страницы.

В наступившей тишине стали слышны самые тихие, обычно незаметные звуки: как где-то на другом этаже монотонно, в такт чьему-то сердцу, пищит аппарат, как скребётся мышь за плинтусом, как потрескивают остывающие батареи. И в этой звенящей тишине щелчок реле, запускающего лифт, прозвучал как выстрел

Лиза подняла голову.

Щелчок повторился. Потом ещё раз. Потом послышался низкий гул, медленный и неохотный. Лифт. Он ехал.

Лиза посмотрела на часы. 00:02.

Сердце ударило сильно, неприятно, как будто кто-то толкнул её изнутри.

«Просто лифт, — сказала она себе. — Римма едет обратно. Или санитар. Или врач. Просто лифт».

Но служебный лифт не должен был ездить ночью без вызова.

Гул стал громче. Изношенные тросы где-то в шахте протяжно застонали. На табло над дверями вспыхнула лампочка «П». Подвал. Потом «1». Потом «2». Лифт доехал до их этажа. И не открылся.

Лиза сидела неподвижно, держа ручку так крепко, что пальцы начали болеть. За дверями что-то происходило. Не звук шагов и не голос. Скорее мягкое перемещение веса, будто в кабине кто-то очень медленно переступал с ноги на ногу.

Потом табло мигнуло. Лампочка «2» погасла. На её месте вспыхнуло матовое окошко без цифры. Не белым. Тусклым багровым светом.

Лиза встала так резко, что стул отъехал назад и ударился о стену.

— Нет, — сказала она шёпотом. — Нет-нет-нет.

Лифт издал короткий звон.

Не обычное «динь», которым современные лифты сообщают о прибытии. Звук был мягкий, больничный, почти медицинский. Так пищит аппарат в палате, когда сердцу надоело быть сердцем.

Двери начали открываться. Лиза вспомнила правила, сразу все, беспорядочно, как вспоминают молитвы, когда уже случилось страшное.

Не заходить.

Не спрашивать, откуда.

Не называть время.

Не звонить.

Не принимать благодарность.

Журнал.

Она схватила серый журнал, открыла на чистой странице. Рука дрожала. В графе времени поставила: «00:04». На секунду ей показалось, что цифры стали чуть толще и темнее, чем остальные чернила, будто бумага впитала не чернила, а кровь. И сразу поняла, что сделала что-то не то. Римма говорила: не минутами. Не корми его точностью.

Двери лифта раскрылись полностью. Внутри стояла каталка. Неестественно белая для этой больницы.

В больнице 43 всё было либо серым, либо жёлтым, либо старым, а значит одновременно и серым и жёлтым. Даже свежие простыни через два дня становились потрепанными. Эта каталка сияла под холодным светом кабины так, будто её только что вынесли из операционной, где не бывает ни пыли, ни ржавчины, ни человеческого дыхания.

На каталке лежал мужчина лет сорока. Тёмные волосы мокро прилипли ко лбу. Кожа бледная, но не мертвенно-синяя — скорее восковая, как у человека, который долго лежал в холодной воде. На нём была больничная пижама без отделенческой маркировки. Босые ступни торчали из-под простыни. На правом запястье был пластиковый браслет.

Лиза знала, что должна смотреть на журнал, на телефон, на собственные руки — куда угодно, только не на него. Но взгляд всё равно возвращался к браслету. Медсестёр учили читать браслеты. Даже когда читать было нельзя.

Баранов Игорь Михайлович.

Время смерти: 22:16.

В горле пересохло.

Мужчина лежал неподвижно, глаза закрыты. Лиза услышала собственное дыхание — частое, чересчур громкое для такого коридора. Где-то в палате застонал Глебов. На посту продолжала тихо трещать настольная лампа.

Лиза сделала шаг назад. Игорь Баранов открыл глаза.

Они были серые. Совершенно обычные. Не белые, не чёрные, не демонические. Просто глаза измученного человека, который плохо понимает, где оказался. Он повернул голову к Лизе. Движение было медленным, как у больного после наркоза.

— Простите, — сказал он хрипло. — Который час?

Лиза молчала.

Он сглотнул. На губах выступила тонкая трещинка, из неё показалась капля крови.

— Пожалуйста. Я должен знать. Я успел?

Лиза почувствовала, как взгляд сам дёрнулся к настенным часам над постом.

00:05.

Она тут же отвела глаза, но было поздно. Баранов посмотрел туда же. Потом снова на неё. И улыбнулся — слабо, почти благодарно.

— Значит, ещё ночь, — сказал он.

Лиза отступила ещё на шаг.

— Вам — голос сорвался. Она прокашлялась. — Вам показалось.

Он моргнул.

— Что?

Лиза сама не поняла, зачем сказала это сейчас. Это была не благодарность. Не «спасибо». Не тот случай. Перепутала правила, преждевременно, неверно.

— Что?

Мужчина попытался приподняться на локтях. Простыня сползла с груди, и Лиза увидела на пижаме тёмное пятно — не кровь. Скорее мокрый след, будто ткань впитала воду, которой не было.

— Где я?

Не спрашивать, откуда он. Про «где я» Римма ничего не говорила.

— В больнице, — сказала Лиза.

— В какой?

Она не ответила.

Баранов зажмурился, словно собирался с силами.

— Я помню скорую. Помню, как жена кричала. Потом лампа. Врач сказал: «Держите его». Потом

Он открыл глаза.

— Потом я был в коридоре.

Лиза молчала.

— Белом, — добавил он. — Очень белом. Там все лежали и старались не смотреть на двери. Потому что если смотришь долго, кажется, что кто-то должен войти. А никто никогда не входит.

Лиза вспомнила слова Власовой: «Беленько так. Чисто. Аж глаза режет».

Служебная дверь лестницы в конце коридора оставалась закрытой. Римма не возвращалась. Телефон на посту лежал в двух метрах. Можно позвонить. Нужно позвонить. Лиза попыталась не смотреть на Баранова, но не вышло. Он был похож на обычного человека настолько, что Лизе захотелось сделать обычную вещь: поправить ему простыню и спросить, где болит.

Не тварь, не призрак, не сгнивший мертвец с пустыми глазницами. Мужчина. Чужой муж. Возможно, отец. С испуганными глазами, сухими губами и больничным браслетом, на котором была напечатана невозможная строка.

Время смерти: 22:16.

— У меня жена всегда ругается, что я не беру трубку. Скажите ей нет, не скажите. Дайте мне самому ей позвонить.

Лиза вздрогнула.

— Нельзя.

Слово вышло быстрее, чем мысль. Баранов посмотрел на неё внимательно.

— Почему?

— Сейчас ночь.

— Она всё равно не спит. Я знаю. Она не сможет уснуть. Она думает, что я

Он не договорил.

В кабине лифта мигнул свет. На секунду Лизе показалось, что за каталкой есть ещё что-то. Пропасть без конца, которая в