Не проси - К. Блэквуд

обычной лифтовой кабине быть не могла. Чрезмерно много пространства за белой стенкой. Невообразимо длинная тень, уходящая куда-то назад, за пределы шахты.

Баранов протянул руку.

— Сестра, пожалуйста.

Лиза посмотрела на его пальцы. Они дрожали. Под ногтями была сероватая грязь, похожая на больничный пепел.

— Не вставайте, — сказала она машинально. Профессиональный тон вернулся сам, как спасательный круг. — Лежите. Я сейчас позову старшую.

— Не зовите её. - сказал Баранов каким-то другим голосом. Чужим.

Лиза замерла.

— Почему?

Баранов опустил глаза.

— Она вернёт меня.

Лампа над постом дрогнула. Раз. Другой. В коридоре стало чуть темнее.

— Куда? — спросила Лиза, хотя не должна была.

Баранов посмотрел на неё, и в его взгляде появилось что-то новое. Жалость.

— Туда, где ваш отец ждёт обхода.

Лиза перестала дышать.

Слова ударили не сразу. Сначала она просто услышала их как набор звуков. Потом смысл дошёл до неё, медленно и холодно, как лекарство по вене.

— Что вы сказали?

— Ларин Сергей Михайлович, — тихо сказал Баранов. — Пятьдесят восемь лет. Инфаркт. Палата триста шесть, бывший кардиологический корпус. Он всё время спрашивает, почему вы стояли в коридоре и не вошли.

Лиза почувствовала, как под ногами качнулся пол.

— Замолчите.

— Он не злится.

— Замолчите.

— Он просто думает, что вы не знаете, где он.

— Замолчите!

Её крик прошёл по коридору так внезапно и обрывисто, что в одной из палат кто-то заворочался. Из двести двенадцатой донеслось сонное:

— Твою мать, дайте поспать

Баранов закрыл рот. Но смотрел всё так же — устало, печально, почти с сочувствием.

Лиза медленно попятилась к посту. Рука нащупала телефон. Она набрала Римму. Гудки шли долго.

Пугающе долго.

Наконец в трубке щёлкнуло.

— Ну? — голос Риммы был раздражённый.

— Лифт, — сказала Лиза. — Он приехал.

На том конце стало тихо.

— Кто?

— Мужчина. Баранов Игорь Михайлович. На браслете там написано

— Не читай вслух.

— Он говорил про моего отца.

Римма выругалась. Зло, коротко, страшно.

— Ты назвала время?

— Нет.

— Записала?

Лиза не ответила.

— Ларина

— Я поставила точное время в сером журнале...По привычке.

— Господи, — сказала Римма, снова выругавшись — Но только цифры не зачёркивай. Только хуже сделаешь.

— А родственникам звонила?

— Нет.

— Он благодарил?

— Нет.

— Ты спрашивала, откуда он?

Лиза молчала.

— Ларина!

— Нет. Кажется, нет.

— Кажется — это плохо. Слушай меня. Не отходи от поста. В лифт не входи. К нему не прикасайся. Я иду.

— Он просит жену.

— Все они кого-нибудь просят.

— Он знает про моего отца.

— Ларина, он может и не только это знает.

— Откуда?

Римма выдохнула в трубку.

— Он возвращает их не пустыми. А с тем, что нужно конкретно тебе. Не правдой даже, а тем, что зацепит.

Связь зашипела. Голос Риммы стал глуше.

— Лиза, что бы он ни сказал — это не твой отец. Даже если голосом отца заговорит. Даже если скажет то, что знал только он. Даже если попросит подойти на минутку. Ты поняла?

Лиза смотрела через пост на Баранова. Тот лежал в лифте и не двигался.

— Поняла.

— Я сейчас буду.

Трубка отключилась. Лиза опустила телефон.

В коридоре снова стало тихо. Лифт стоял открытый. Каталка — внутри. Баранов — на каталке. Но теперь он смотрел не на Лизу. Он смотрел ей за спину. Лиза не хотела оборачиваться. Всё тело её знало: нельзя. В больничных коридорах, как в детских страшилках, иногда лучше не смотреть туда, куда смотрит мёртвый человек.

Но она обернулась. На посту, рядом с серым журналом, лежала папка.

Старая история болезни. Таких уже давно не использовали: картонная обложка, завязки из белой тесьмы, выцветший штамп приёмного отделения. Папка была мокрой по краям, будто её достали из воды и аккуратно положили сушиться там. На обложке, неровным почерком, было написано:

Ларин Сергей Михайлович.

Палата Б-0.

Ожидает посещения.

Лиза попробовала сделать ещё шаг назад и поняла, что всё это время упирается лопатками в стену. А потом из служебного лифта донёсся голос Баранова — тихий, виноватый, почти ласковый:

— Он правда очень хочет вас увидеть.

Часть 2. Знакомство

Лиза смотрела на папку так, словно в мире в этот момент больше ничего не существовало.

В детстве ей казалось, что страх — это когда хочется кричать. Потом, уже в больнице, она поняла: настоящий страх редко кричит. Он, наоборот, забирает голос первым. Вынимает его из горла аккуратно, как лишний инструмент из хирургического набора, и оставляет человека стоять с открытым ртом, в полной уверенности, что если он сейчас вдохнёт достаточно глубоко, произойдёт что-то непоправимое.

Лиза знала почерк отца. Нет, конечно, это был не его почерк. Отец писал крупно, неровно, с сильным нажимом, будто боялся, что буквы убегут со страницы, если не придавить их как следует. На папке текст был выведен чужой рукой — аккуратной, канцелярской, почти равнодушной. Но в наклоне буквы «Л», в хвостике у «Р», в странной привычке ставить точку после отчества там, где точка была не нужна, было что-то от него. Не точное сходство, а намёк. Имитация.

Лиза услышала собственное дыхание: частое, поверхностное, сиплое. В коридоре погасли все ночники. Двери палат превратились в плоские тёмные прямоугольники. Только настольная лампа на посту отбрасывала жёлтый круг света, и этот круг казался недостаточным для такого коридора. Свет не доходил до лифта, но багровое окошко над дверями горело само по себе, мягко и ровно, как уголь под слоем пепла.

— Лиза, Ваш отец действительно ждёт вас, и уже давно — снова заговорил Баранов.

Лиза медленно повернула голову.

Мужчина всё ещё лежал на каталке в кабине лифта. Теперь он приподнялся чуть выше, опираясь на локоть. Простыня сползла до пояса, мокро прилипла к пижаме. Восковое лицо стало темнее, под глазами залегли серые провалы. Но взгляд оставался человеческим.

По-настоящему человеческим.

— Замолчите, — сказала Лиза.

Голос прозвучал слабее, чем ей хотелось. Баранов послушно замолчал. Но стало только хуже. Если бы он продолжал уговаривать, плакать, требовать, кричать — Лизе было бы легче. Тогда перед ней был бы не человек, а угроза. Пациент в психозе. Мёртвый манипулятор. Что угодно. Но он лежал тихо, виновато, с усталым лицом человека, который и сам не рад тому, что ему приходится говорить.

Папка на посту тихо капнула. Лиза