Не проси - К. Блэквуд

Ещё ниже:

«Под утро — БЭ. Двое. Один благодарил. Ответ дан: «Вам показалось». Последствий нет».

А потом, другой рукой:

«Под утро — ошибка смены. Пациент оставлен после рассвета. Вызван технический надзор N.A.»

— Что такое БЭ? — спросила Лиза.

Римма Петровна некоторое время молчала. Из палаты в конце коридора донёсся сухой кашель. В ответ тонко пискнул аппарат. Потом снова стало тихо.

— Белый этаж, — сказала Римма Петровна.

— Какой этаж?

— Белый.

— Здесь же только два этажа в корпусе.

— Иногда - два.

Римма произнесла это так, что Лиза сразу поняла: продолжать в том же духе бессмысленно.

— Это шутка такая? Посвящение новеньких? Я понимаю, что меня в первый раз поставили сюда на ночное дежурство, но всё же... - раздражённо и немного обиженно выпалила Лиза.

— На шутки у меня геморрой старше тебя. Не льсти себе.

Лиза скрестила руки на груди и отвернулась в сторону.

Римма достала из кармана пачку слипшихся леденцов, развернула один, сунула в рот. Обёртку аккуратно разгладила ногтем и положила в пепельницу, хотя курить в отделении было запрещено лет десять как.

— Слушай внимательно. Служебный лифт ночью не трогаешь. Пациентов на нём не возишь. Сама не ездишь. Если он стоит на этаже — обходишь мимо. Если двери открыты — не заглядываешь внутрь. Если лифт приехал сам — подходишь к посту, открываешь журнал и делаешь запись.

— Запись про обычный лифт? Какую?

— Меньше спрашивай и больше слушай, тогда может толк будет. Когда лифт приехал. Но не минутами. Не корми его точностью. Пишешь: «после полуночи», «под утро», «ночь». Тому, что приехало вместе с лифтом, нельзя цепляться за порядок. Порядок - это ступенька. Дашь им подняться - станут ближе. Потом количество. Пол, если понятно. Контакт был или нет. Запись должна держать, а не приглашать. Поняла?

— Если честно, нет. Вообще не поняла о чем идёт речь. Это всё ещё затянувшаяся шутка?

— Хорошо. Значит, запомнишь.

— Ок, а про контакт можно поподробнее тогда?

Римма посмотрела на неё поверх очков.

— Разговор. Прикосновение. Вопрос. Благодарность. Всё, после чего ты начинаешь думать о том, что приехало, как о человеке.

У Лизы неприятно сжался желудок.

— Как о человеке?

— Верно, именно как.

Римма Петровна быстро поправила очки и уставилась обратно в журнал.

Лиза про себя подумала, что Римма Петровна сказала это слишком ровно, почти скучающе, как говорила до этого про холодильник и санитарку. Не театральный шёпот или страшилка, какие рассказывают в круге у костра. Просто пункт ночного инструктажа между «не переставлять ампулы» и «не искать санитарку».

— Римма Петровна, — осторожно сказала Лиза, — я не понимаю.

— И не надо. Понимание только мешает.

— Но если лифт привезёт пациента

— Не пациента.

— Хорошо. Если лифт привезёт человека

— Не человека. Я уже тебе сказала об этом.

— Тогда кого? Вы можете ответить так, чтобы хоть что-то стало понятно в этом всём?

Римма Петровна медленно сняла очки, положила их на журнал и потёрла переносицу.

— Мёртвых видела?

— Конечно.

— Сразу после смерти?

— Да. И такое бывало. Нас на обучении же в морг водили и...

— Да-да. Поняла я. Бывает такое лицо у мёртвого, будто он ещё сейчас вдохнёт. Знаешь?

Лиза знала. Иногда человек уходил, но лицо не успевало узнать об этом. Лежал тёплый, почти живой, ресницы дрожали от сквозняка, рот приоткрыт, руки ещё мягкие. В такие минуты даже опытные врачи лишний раз проверяли пульс, хотя аппарат уже показал прямую линию, а время смерти было записано.

— Знаю, — сказала она.

— Вот Белый этаж привозит тех, кто вроде бы сейчас вдохнёт. Только они уже вдохнули. Не здесь.

Лиза почувствовала, как по рукам пошли мурашки.

— Это какой-то закрытый сектор? Паллиатив? Психиатрия? Морг?

— Морг у нас напротив. Сама мимо шла.

— Тогда что это?

— Ночью спросишь у лифта, если совсем жить надоело.

Римма снова надела очки и перевернула страницу журнала.

— Правила. Записывай.

Лиза не хотела записывать. Ей хотелось рассмеяться, встать и пойти к заведующей выяснять, почему медсестра пугает новых сотрудников больничным фольклором. Но рука сама легла на ручку.

Римма диктовала:

— Первое. Если лифт пришёл сам — не заходить внутрь.

Лиза записала.

— Второе. Если внутри кто-то есть — не спрашивать, откуда он.

Записала.

— Третье. Не называть точное время. Никогда. Если спрашивают, отвечать: «Ночь». Если спрашивают дату, отвечать: «Зима». Если спрашивают год — молчать.

— Потому что им нельзя цепляться за порядок. Помню. - сказала с довольным лицом Лиза.

— Умница.

Лиза подняла глаза.

— Но если честно, то это всё уже звучит как религиозный бред.

— Скажи, я похожа на попа?

— Не особо, скорее на...

— Да тихо ты, а то договоришься, пиши давай.

Лиза стиснула зубы и записала.

— Четвёртое. Не звонить родственникам. Даже если просит. Особенно если просит спокойно.

— А если это настоящий пациент?

— Настоящие пациенты лежат в палатах, с историями болезни и назначениями. Те, кто приезжает оттуда, настоящими быть перестали.

— Это незаконно, — тихо сказала Лиза.

— Много чего незаконно. Смерть, например, тоже часто ведёт себя не совсем корректно, но заявления на неё не принимают.

Римма продолжила:

— Пятое. Не принимать благодарность. Если говорит «спасибо», отвечаешь: «Вам показалось». Сразу. Без паузы. Даже если это ребёнок. Даже если плачет. Даже если очень хочется сказать «пожалуйста».

Лиза перестала писать.

— Ребёнок?

Римма впервые отвела взгляд.

— Разное бывает.

— Здесь были дети?

— Ларина.

— Нет, вы сказали

— Я сказала: разное бывает. Пиши дальше.

Но Лиза мысленно уже была не здесь. Перед глазами всплыл отец — взрослый мужчина, пятидесяти восьми лет, с седыми висками и всегда тёплыми руками. Он умер в этой больнице семь лет назад, в кардиологии, когда Лиза ещё училась и верила, что если человек попал к врачам вовремя, значит, всё можно исправить.

Ей тогда позвонили в три утра. Медсестра. Голос был молодой, усталый и виноватый:

«Приезжайте, пожалуйста. Ваш отец ему стало хуже».

Лиза приехала через сорок минут. Отец уже умер. Потом ей долго казалось, что если бы медсестра позвонила на десять минут раньше, если бы врач вышел к ней сразу, если бы лифт не застрял между этажами, если бы она успела хотя бы сказать: