Другой взгляд - Альбина Равилевна Нурисламова

– Жаловалась. – Кира не видела смысла врать.

– Как же! Свободные уши нашла – и вперёд! – зло проговорил Денис. – А я её любил, дурак. На руках носил. Одевал, как куклу, везде возил, покупал всё, на что глаз упадёт. А уж когда Ленку родила, так и вообще… Да, появились у меня кое-какие проблемы! Да, стал употреблять – нервы ни к чёрту! Ты что – перетерпеть не можешь? Так нет, вызверилась, как овчарка. Ни понимания, ни заботы, какое там! Орёт, пилит, мамашу свою подключила. Та и рада меня сволочить: доченьку со свету сживают! А то, что эта доченька ни дня не работала, каждый год шубы и машины меняла – забыла? Сука старая, – прошипел он.

Кира молчала. Ей было неловко, она не знала, что сказать.

– Извини, меня что-то понесло, – опомнился Денис. – Миля так и молчит?

– Молчит.

– Хорошо, хоть Элка приедет.

– Угу, – кивнула Кира.

– Ты сама-то как? Ничего?

– Ничего, – она пожала плечами, – с лета никаких изменений («Никаких, кроме полнейшей чуши вроде туфель и родинок!»). Работаю в «Косметик-Сити», порошки стиральные на рынок продвигаю. Машина новая, летом взяли, квартира отдельная.

Кира осознала, до какой степени ей безразлично то, чем ещё полгода назад она страшно гордилась, чему радовалась. Теперь всё стало казаться нереальным, призрачным. В любой момент могло измениться.

– Ты меня прости, конечно, лезу не в своё дело, но… У тебя всё нормально? В смысле, ничего не случилось? – мягко поинтересовался Денис.

«Надо же, неужели заметил?»

– Нет, всё хорошо, а что?

– Просто спросил. Ты без настроения. Хотя, – оборвал он сам себя, – какое сегодня, к чёрту, настроение?

Лёнька жил в обычной панельной «хрущёвке». Дверь подъезда была открыта, рядом стояла красная крышка гроба. Кира и Денис поднялись на второй этаж. Дверь квартиры тоже оказалась незапертой, и они тихонько прошли внутрь.

Сколько раз они бывали в этом доме в студенческие годы! Здесь ничего не изменилось: тот же выкрашенный тёмно-зелёной краской подъезд, та же дверь, обитая чёрным дерматином. И в квартире всё осталось прежним – обои, линолеум, мебель. Правда, немного пообтрепалось.

Только Лёньки не было. Он ушёл от них навсегда. Первый. И так необъяснимо рано. Его тело лежало в большой проходной комнате, возле него сидели и стояли какие-то люди. Миновав тесную прихожую, Кира и Денис тоже направились было туда, но их остановил голос Лёниной мамы:

– Кирочка, Дениска! Вы пришли! – Она сидела на кухне, на единственной табуретке. Остальные, видимо, были под гробом с телом Лёни.

Елену Тимофеевну было не узнать: полностью седая, с растрёпанными, торчащими из-под чёрного платка волосами. Руки страшно тряслись, глаза покраснели и опухли. Кира помнила её совсем другой, подтянутой, строгой на вид, с аккуратной причёской и в очках с тонкими дужками. Мама Лёни была учительницей химии. Отец, тоже педагог, преподававший в суворовском училище какую-то военную дисциплину, умер несколько лет назад. Лёнька был их единственным поздним ребёнком. Долгожданным и выстраданным. Теперь Елена Тимофеевна осталась совсем одна.

Они подошли и поздоровались. В кухне остро пахло валокордином.

– Елена Тимофеевна, миленькая, нам так жаль, так жаль, что… – Кира присела на корточки возле сломленной горем матери, осторожно погладила сложенные лодочкой руки, неловко спросила:

– Вы как – держитесь?

– Держусь, а кто же будет Лёнечку хоронить? – Она опять заплакала. – Хоть бы и меня Бог прибрал! Одна осталась – для чего? Никому не приведи Господь детей своих хоронить! Сама бы легла вместо него! А вот живу, никому не нужна, а живу!

У Елены Тимофеевны, видимо, начиналась истерика. Кира тоже расплакалась, Денис держался из последних сил. Из комнаты прибежала какая-то женщина, тоже в чёрном платке, сердито зыркнула на вновь прибывших.

– Только успокоилась и опять, – пробормотала она. – Леночка, ты выпей-ка ещё сердечное. Скоро уж вынос. Нельзя так убиваться, ты что? Лёнечка там всё видит, ему не нравится!

Уговаривая Елену Тимофеевну, она настойчиво вытесняла из кухни Киру и Дениса, давая понять, что они тут лишние. Те поняли и послушно направились в комнату. Кира шла с замиранием сердца: прежде никогда не видела покойников, разве что по телевизору. Бабушки и дедушки умерли, когда она была совсем маленькая. Родители, беспокоясь за её психику, не разрешили девочке смотреть на них. И теперь Кире было страшно взглянуть на мёртвого Лёньку. Она боялась, что неподвижное, восковое лицо отпечатается в памяти, навсегда вытеснив образ живого Лёни Казакова.

Но переживала Кира напрасно. Увидеть друга юности в последний раз ей не довелось. Его хоронили с закрытым лицом.

– Уж больно страшный, – доверительно прошептала Кире на ухо маленькая круглолицая старушка. – Вы-то кто ему будете?

– Друзья. Учились вместе в институте, – пояснила Кира за них двоих.

– А я тётка, отцова двоюродная сестра, – представилась собеседница.

Кире не хотелось ни о чём с ней говорить. Нужно было помолчать, подумать, вспомнить, попросить прощения, мысленно проститься с Лёней. Но словоохотливая тётка желала пообщаться. Она принялась подробно рассказывать, как они тут все «намучалися». Тело повезли вскрывать и долго не отдавали обратно, пришлось «через своих» договариваться. Места на кладбище дорогие, «народ вовсю мрёт – хоть дорого, а куда деваться!» и «Могильщики, сволочи, зажрались, дерут втридорога».

У Киры разболелась голова. Происходящее напоминало злой фарс. Кира и Денис отошли от гроба, встали возле стены. Никого из тех людей, что приходили прощаться с Лёней, они не знали.

В дальнем конце комнаты вполголоса беседовали две женщины. Одна из них вскользь бросила взор на Киру, поймала ответный взгляд и снова отвернулась. Кира поразилась удивительной, совершенной красоте девушки. Густые рыжие волосы, выкрашенные так искусно, что выглядели натуральными, огромные прозрачно-зелёные глаза, идеальный овал лица. «Бывает же такое», – изумлённо подумала Кира, и в этот момент вспомнила, что это та самая Лёнькина коллега, с которой он был летом на выставке, и которая посоветовала им, куда съездить отдохнуть. Как же её всё-таки звали? Впрочем, какая разница.

Красавица тем временем попрощалась с собеседницей, в последний раз глянула на тело Лёни и тихонько вышла из комнаты. Киру, по всей видимости, не узнала. «Я не настолько ошеломляюще хороша, чтоб западать в память сразу и на всю жизнь», – усмехнулась про себя Кира. Она, как и все, проводила фею взглядом, и через минуту забыла о её существовании.

…Кира очень удивилась бы, если б узнала, что незнакомка, которую, кстати, звали Полиной, прекрасно её помнит. И хорошо, даже слишком хорошо знает. Связь между ними, о которой Кира и не подозревала, была многолетней, прочной и мучительной для Полины. Разорвать незримую нить пока не получалось, хотя она