Королева склепа - Кристофер Триана

и желания, чувство неполноценности и испорченности, мучение от осознания того, что он никогда не оставит жену и не полюбит ее так, как Тришу… В глубине души Холли знала, что ее гнев неумерен, но не могла его контролировать – так же, как и страсть. Судя по красному лицу Сойера, он чувствовал то же самое.

– Все должно быть по-твоему, – бросил Сойер. – Ты никогда не уступаешь, никогда не извиняешься.

– Я тебе ничего не должна.

– Хочешь знать почему? Почему ты одна? – усмехнулся он.

– Не сме… – У Холли скрутило живот от боли.

– Потому что ты жалкая, несносная сука, которую невозможно любить. И ты сдохнешь в одиночестве.

На глаза навернулись слезы, и Холли двинула Сойеру кулаком в челюсть. Не ладонью, а кулаком, с полной отдачей. Сойер отшатнулся – больше удивленный, нежели пострадавший, – так что Холли ударила снова, на этот раз по уху: лицо мужчина вовремя отвернул. На третий раз он схватил ее за запястье и со всей силы прижал к стене. Шея Холли откинулась назад, она врезалась головой в камень. Перед глазами заплясали искры, но вместе с болью пришло и осознание.

Эти вражда и недоверие были частью игры. Мэдлин испытывала чувства участниц. Холли думала, что призрак не ввел их с Сойером в игру, но… На этот раз никаких вопросов, только действия. Склеп усиливал смешанные чувства бывших возлюбленных. Холли вернулась как победительница, но каждый шаг здесь по-прежнему был извращенной игрой.

– Хватит, – промолвила она, пытаясь достучаться до него.

Но ярость Сойера была подобна динамиту. Он снова толкнул ее. У Холли перехватило дыхание, она врезалась спиной в стену.

– Чертова сука, – прорычал он. – Всю ночь из-за тебя тут шляюсь. Для тебя это игра, да? Я для тебя всего лишь игрушка. Но сейчас ты зашла слишком далеко. Моя дочь где-то блуждает, а ты ведешь меня по ложному следу.

– Послушай себя. – Холли выставила руки в защитном жесте. – После всего, что видел здесь, как ты можешь такое думать?

– Ты не имеешь права указывать мне, что думать. – Сойер ткнул ей пальцем в грудь. – Все это время ты говорила мне, что чувствовать – к тебе, к нашему союзу. Не смей говорить, что думать. Не в момент, когда речь о моей малышке.

– Я свою малышку тоже потеряла.

Он схватил Холли за воротник, и она всхлипнула. Сойер никогда не поднимал на нее руку – но сейчас она его боялась. Что-то древнее, звериное, на уровне рептильного мозга, вылезло наружу.

– К черту твою дочурку, – сказал Сойер. – Думаешь, мы с Тришей не видим, как изменилась Белла? Этот весь готический бред. Мы не хотим, чтобы Роза и дальше с ней дружила: Белла утянет ее на дно. Твоя дочурка – ходячая катастрофа. И полная неудачница, как и ты. Сложно винить ее при таких родителях, как ты и Джастин, но к черту. К черту вас обоих.

Гнев вновь разгорелся в Холли, заполнил все ее нутро.

– Убери от меня руки, ублюдок, – сказала она и, закипая от ярости, оттолкнула Сойера. – Еще раз скажешь так про мою дочь, убью на хрен.

Он усмехнулся:

– Ага, я прям трясусь от страха.

Рука Холли сама скользнула в карман.

– Скажи, – тихо произнесла она, – чего ты на самом деле боишься?

Его брови сдвинулись.

– Кого ты любишь, мы уже знаем, – сказала она. – Тришу. А что происходит, когда ты умираешь?

Сойер оскалился и шагнул к ней, схватил за воротник. Но Холли больше не боялась его и не слышала его слов. Она слышала только слово, которое повторяла сама, перехватывая нож в кармане поудобнее:

– Жертва.

Глава двадцать пятая

Гул печи усилился, заполняя коридор. Белла и Обри обернулись на трескучий рев и в конце туннеля увидели дрожащий блик. Сначала слабый, как пламя свечи, он быстро разросся, озарив стены ярким светом. Девушки оцепенели, наблюдая странное зрелище издалека, пока воздух наполнялся дымом и запахом… жареного мяса.

«Это не печь», – осознала Белла.

По коридору пронесся столб огня, лижущий стены, превращающий туннель в плавильную шахту. Запах горелого мяса становился все сильнее, дым – гуще. И лишь когда пылающее нечто завопило, Белла поняла, что в пламени – человек.

– Господи, – выдохнула Обри. Потянула Беллу за руку, но та от ужаса и изумления впала в ступор. Крик был пронзительный и высокий – девичий. Он все нарастал, став даже громче гудения печи. К ним приближался силуэт. Поняв, что запах исходит от горящей плоти, Белла зажала нос и рот рукой.

– Бежим! – крикнула Обри, таща Беллу обратно к театру.

Девушки побежали. Белла так долбила по бетону ногами, что они заболели, но ей было плевать. Раны залижут потом, если выживут. Сейчас главное именно это – выжить. Но с каждым новым ужасом это казалось все менее вероятным. Дым резал глаза, горло жгло, но Белла бежала. За спиной ревела и голосила пылающая фигура. Пол гудел, не выдерживая таких температур. Надежда меркла, а вокруг все, наоборот, светлело до слепящей белизны. Белла слышала испуганные крики Обри, но сама не могла издать ни звука: потеряла от страха дар речи. Зажмурившись от яркого света, она мчалась вперед, пока под ногами не исчез бетон – будто земля провалилась. На миг Белла словно полетела в пустоту… а потом они с Обри рухнули в зал театра.

Пламя исчезло. Театр больше не утопал в черно-синих тенях – теперь он был залит мягким, теплым светом, как и положено театру. В рядах снова сидели зрители – трупы, застывшие в своих креслах, уставившиеся на сцену, скрытую за занавесом из выделанной человеческой кожи. Когда Белла и Обри вошли, их встретили бурными аплодисментами.

Свет в зале погас, прожектора выхватили девушек. Они прижались друг к другу.

– Какое потрясающее состязание, не правда ли, дамы и господа? – прозвучал призрачный голос.

Толпа зааплодировала, и занавес пополз вверх. На сцене стояли Саванна и Марни – словно кровавые чучела. Рядом лежал труп Селесты: ее лицо, все в крови, было повернуто к зрителям, глаза полуприкрыты, голова безвольно наклонена. Из ее живота, как чужеродная конечность, торчал деревянный кол.

– Мы пережили столько испытаний и страданий, – продолжала призрачная ведущая, – но теперь настало время истинной красоты. Ведь это же конкурс красоты, не так ли?

Мертвая публика расхохоталась, и Белле почудилось, будто рты черепов в темноте действительно открываются и закрываются, как в жутком смехе.

– А теперь, дамы и господа, – сказала Мэдлин, – поприветствуйте Розу Питерсон!

Белла ахнула. Прожектор метнулся и осветил первый ряд, где в одном из кресел-скульптур спиной