Ищи дурака - Харлан Кобен

– А вы, я вижу, свое дело знаете.

– Меня не за красивые глаза наняли.

– Бросьте, – говорю я. – Наверняка и за них тоже.

Он улыбается:

– Простите за удар под дых и вообще за весь этот спектакль с угрозами.

– Следующим номером мы обнимемся и зарыдаем друг у друга на груди?

– Господи, надеюсь, что нет.

– Вы в курсе, зачем Белмонды меня наняли?

– Догадываюсь.

– Будут какие-то соображения на эту тему?

– Ни единого.

– Что Виктория за человек?

– Меня не за красивые глаза наняли, – повторяет он. – А еще я хорошо умею держать язык за зубами.

– Да вы, я смотрю, настоящее сокровище.

– Просто удивительно, что я до сих пор холост, – говорит он. Потом: – Что вы собираетесь делать, когда найдете этого типа с татуировкой?

– Задам ему пару вопросов, – отвечаю я.

– Вы больше не полицейский.

– Он преследует мою жену.

Чувак-с-пушкой кивает:

– Законный аргумент. Хотите, я на всякий случай побуду поблизости?

Я по-прежнему ему не доверяю или, наверное, правильнее будет сказать, не вижу причин ему доверять. Однако подстраховка мне не помешает. Мы договариваемся, что Чувак-с-пушкой высадит меня и будет ездить кругами на случай, если мне понадобится помощь.

Я выхожу из машины в двух кварталах от закусочной. На улицах не протолкнуться, местные и туристы толпами бродят в поисках паленых дизайнерских шмоток и пастрами. Наушники я с собой не захватил, поэтому говорю Молли, что уже почти на месте, и опускаю телефон. Когда подхожу ближе к закусочной, замедляю шаг. Патлатого нигде не видно. Я останавливаюсь на углу авеню А, там, где раньше был офис «Бултона и Ватта»[8]. Закусочная находится на другой стороне Хьюстон-стрит. Я внимательно наблюдаю. Патлатого по-прежнему нигде не видно. Молли вошла в закусочную сорок пять минут назад. Он мог уже уйти или где-нибудь прячется.

Я не очень понимаю, как лучше поступить.

Ухожу с угла и говорю Молли, с которой по-прежнему на связи:

– Я его не вижу.

– Тогда мы можем выходить? – спрашивает она.

Я размышляю. Можно было бы сказать Молли, чтобы выходила, и посмотреть, не увяжется ли за ней кто-нибудь, но я не готов использовать жену и сына как наживку.

– Нет, – говорю я.

Я объясняю, что приду и заберу их, но сначала хочу еще несколько раз обойти квартал. Потом переключаю звонок на Чувака-с-пушкой.

– Видите его где-нибудь?

– Ответ отрицательный, – говорит он.

Следующие двадцать минут я прочесываю улицы. Учитывая, что Патлатый знает меня в лицо, задача довольно щекотливая. Я захожу и туда и сюда. Его нигде не видно. Время от времени проверяю сообщения, хотя включил уведомления со звуком. Никаких новых комментариев относительно гардероба моей жены.

И сколько еще так ходить?

– Генри начинает проявлять беспокойство, – говорит Молли. – И под «беспокойством» я имею в виду тридцать секунд до полномасштабной истерики.

Хватит. Ничего не поделаешь. Я говорю Чуваку-с-пушкой, что сворачиваюсь.

– Вас понял, – отзывается он.

Я направляюсь в закусочную и обнаруживаю Молли с Генри за столом в дальнем углу. Молли сидит лицом к двери, чтобы вовремя заметить, если войдет Патлатый. При виде меня она вскакивает. Я спешу к ним и подхватываю Генри на руки в тот момент, когда он уже готов расплакаться. При виде папы малыш передумывает плакать, во всяком случае на какое-то время. Сын улыбается мне, я думаю о Талии Белмонд и о долгих одиннадцати годах, на протяжении которых она не знала, где ее ребенок, и от одной этой мысли мне хочется разрыдаться.

– Что такое? – спрашивает Молли.

Я беру себя в руки. Моя жена встает. В руке у нее бумажный пакет.

– Что там? – спрашиваю я.

– Сэндвич с пастрами на ржаном хлебе с горчицей и кошерным соленым огурцом с укропом, – говорит она.

Мой любимый.

– Я уже говорил, что люблю тебя?

– Я бы сказала, что тоже тебя люблю, но, думаю, сэндвич скажет это лучше.

– Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, – объявляю я.

– Скорее уж через место чуть пониже.

Я улыбаюсь ей. Чем сильнее Молли нервничает, тем больше шутит.

– Все будет хорошо, – заверяю я.

– Знаю.

Мы выдвигаемся в сторону дома. Патлатый (или лучше называть его Татуированный?) и так знает, где мы живем, так что пытаться оторваться от него не имеет смысла. Я исподтишка пытаюсь высмотреть его. Дважды останавливаюсь, завернув за угол, и жду. Иногда без предупреждения резко оборачиваюсь в надежде, что, может быть, удастся засечь его позади. После того как я оборачиваюсь в третий раз, Молли просит:

– Пожалуйста, прекрати. Ты ведешь себя так, будто у тебя конвульсии.

Когда мы возвращаемся домой, я тщательнейшим образом проверяю всю квартиру. Никого. Приходит Молли и выкладывает мой сэндвич на тарелку. Там такая гора мяса, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не спросить, не прилагается ли к сэндвичу лекарство от несварения. Это бородатая шутка, но, не будь в ней только доли шутки, она не передавалась бы из поколения в поколение.

– Ладно, – говорит она, – расскажи мне, чего от тебя хотели Белмонды.

Я рассказываю. Когда говорю про деньги, Молли хватается за телефон и проверяет банковское приложение.

– О господи… – говорит она.

– Как тебе?

– Это же…

Молли закусывает нижнюю губу и смаргивает слезы. Я тянусь к ней через стол и накрываю ее руки своей. Мне больно на нее смотреть. Молли ни разу не заставила меня почувствовать себя глупым, плохим или виноватым в том, что меня уволили из полиции, хотя вылетел я оттуда исключительно по собственной вине. Я это знаю. Я могу сколько угодно оправдывать все свои превышения полномочий стремлением к справедливости и готовностью ради нее не останавливаться ни перед чем. Но это было глупо и безрассудно.

Так к чему я это все?

Когда я потерял работу, наше финансовое положение было подорвано. Мы лишились всего. Мы по уши в долгах. Молли не хочет, чтобы я чувствовал себя виноватым, и делает вид, что все в порядке, гордо и отважно лавируя в море наших счетов, как и многие из нас. Но сейчас, видя, что она до такой степени потрясена суммой на нашем банковском счете, что не отваживается даже взглянуть на меня, я понимаю, как дорого стоили мои ошибки женщине, которую я люблю.

– Это не сон, – говорю я.

Мы некоторое время сидим молча, держась за руки. Молли то и дело смотрит на шестизначную сумму на нашем счете, где еще совсем недавно было жалкое четырехзначное число, и вновь вскидывает на меня глаза. В конце концов она произносит:

– Если ты так и будешь держать меня за руку, то не сможешь съесть свой сэндвич.

– Я могу попытаться справиться одной рукой.

– Обляпаешься.

Она