Малум - Юлия Макс

осторожными каплями падая на лицо Эвы, но спустя несколько секунд обрушившийся тяжелым ливнем. Шелковая ночная рубашка Каролины вмиг промокла и облепила ее тело, словно вторая кожа. Волосы гладкими рыжими змеями струились по спине. Эве бы переживать за мамино здоровье, но единственное, о чем она думала, так это о стыде за Каролину. О том, что их увидят в таком состоянии и, возможно, кто-то позвонит в полицию или вызовет психиатрическую помощь.

– Мам! – протянула Эва. – Ну мам, пожалуйста! Пойдем домой!

Каролина даже не посмотрела на дочь, но хватка ее горячих пальцев усилилась настолько, что как Эва ни пыталась, не могла высвободить руку.

– Мамочка! Мам! Отпусти! Я пойду домой. Я хочу домой! Мамочка! – просила Эва и поняла, что плачет. Слезы, смешиваясь с дождем, застилали глаза, и она практически ничего не видела.

Спустя пару минут ускоренного шага они остановились. Каролина взялась правой рукой за перила, а левой так и держала Эву. Ветер предупреждающе рванул мокрую ночную рубашку, бесстыдно оголяя ноги до самых бедер. Каролина, казалось, уже не слышала ни ветра, ни умоляющего голоса дочери.

Мост поскрипывал, будто знал, зачем они сюда пришли. Из-за дождя Эва не видела дома внизу, лишь серые пугающие очертания.

Каролина перекинула ногу через перила, и тут Эва начала тянуть ее на себя.

– Мама! Мама, нет! – испуганно шептала она. Ей бы закричать, позвать на помощь, но Эва забыла об окружающем мире, ей казалось, что они с мамой остались только вдвоем.

Каролина обернулась и дернула руку вместе с Эвой, та сделала то же самое, но в свою сторону и намного слабее. Губы девочки задрожали, глаза были полны страха, но слезы еще не пришли, она не до конца понимала происходящее. Мать отпустила ее ладошку и перекинула вторую ногу за перила, встав на парапет. Она отрезала себя от дочери, от возможности вернуться, от всего мира.

Каролина улыбнулась – той страшной, чересчур спокойной улыбкой, которую Эва запомнила на всю жизнь.

– Мама, нет! Не надо! – закричала что есть силы маленькая Эва, наконец осознав, что сейчас произойдет.

Она бросилась вперед, намереваясь схватиться за руку, или ногу, или подол ночной рубашки, но опоздала. Каролина уже падала, растворяясь в черном влажном воздухе.

Гул дождя перебила исступленно запищавшая где-то внизу сигнализация авто, когда тело Каролины Водичковой упало на него. Так же исступленно кричала Эва, сжимая в кулак ладошку, еще хранящую прикосновения мамы. Она стояла на Нусельском мосту, и рядом были лишь одиночество и ужас, которые отныне останутся с ней надолго.

Эва так и стояла, уставившись на пустое место, где еще мгновение назад была мама. В голове стало тихо. Странно тихо, как будто кто-то выключил мир. Звук ее собственного дыхания казался чужим и надломленным.

«Это не сон? Почему она… Почему она ушла?.. Я же здесь. Я же рядом. Я же…»

Ноги дрожали. Холод пробирался сквозь куртку. Но Эва не двигалась.

Прохожие появились не сразу. Сначала мужчина, потом женщина. Кто-то ее позвал. Кто-то подбежал. Ее обняли, согрели, закутали в плед. Задавали вопросы, говорили что-то успокаивающее, но она их не слышала. Она стояла внутри себя, за стеной, глядя вниз, где лежала мама.

С этого дня в ней что-то изменилось.

Эву забрали в тот же вечер. Плед пах чужими духами и стиральным порошком. В машине социального работника она всю дорогу плакала. Тихо и беззвучно, с трясущимися плечами.

Прошло две недели, прежде чем Эву отвезли к новой семье. Дом стоял на окраине города, за штакетником, с аккуратным садом и собакой, которая залаяла, но тут же поджала хвост, уткнувшись в ее руку, будто почувствовала, что девочка совсем другая.

Приемная мать, Мария, была доброй. Она неловко улыбалась, когда смотрела на нее, но не дотрагивалась, словно боялась. Приемного отца, Индры, почти никогда не было дома, но в редкие моменты его выходных он старался рассмешить Эву и почитать ей что-то, на его взгляд, интересное. Они не были плохими. Просто не были ее.

В детской комнате, окрашенной в нежно-розовый и заставленной игрушками, которых она не касалась, Эва прожила пять лет. Ночами она просыпалась от стука в груди, будто сердце не билось, а падало. Мама снилась редко. А когда снилась, всегда стояла на перилах. Молчала. Смотрела. А затем прыгала. И каждый раз пытаясь, Эва не могла ее спасти.

Иногда Мария заговаривала с ней.

– Ты можешь рассказать мне, если хочешь.

Эва не хотела. Что толку говорить, если это не вернет маму? Если никто не поймет, что она тогда чувствовала. Что все было слишком внезапно. Что она виновата, ведь не смогла остановить маму. Что последние часы, проведенные с Каролиной, она почти ненавидела ее за ночное пробуждение, за ходьбу по холодным улицам, за проклятую ночную рубашку.

С годами она научилась притворно улыбаться и быть боевой. Одноклассники ее не дразнили, а обходили стороной. В ней всегда было что-то отстраненное.

Эва помнила, как однажды подслушала разговор Индры и Марии:

– У Эвы глаза как у взрослой. Она все видела.

К пятнадцатилетию Эвы Индра умер от разбившего его инсульта. Им с Марией пришлось тяжело и голодно. После смерти мужа приемная мать быстро угасла и заболела. Несовершеннолетняя Эва работала на полях, в садах, ходила убираться в отелях, чтобы прокормить себя и ее. Дом они продали и перебрались в родную квартиру Водичковой.

В те года Эва полюбила сочинять истории, в которых не было голодной жизни и тяжелой работы. Поэтому после школы ее выбор пал на Карлов университет и факультет журналистики. Когда Эве исполнилось девятнадцать, умерла и Мария.

* * *

Рассказывая, Эва не замечала, что плачет, но, закончив, ощутила влагу на щеках.

– Мне жаль, – тихо сказал Якуб. – Мне очень жаль.

Она смотрела на побелевшие костяшки пальцев, держащие руль, но не могла заставить себя взглянуть на его лицо.

Ночной автобан заполняли легковые машины, а грузовые спали в отбойниках. Эва зябко поежилась и плотнее закуталась в наброшенный на плечи свитер. Спать не хотелось, хотя мысль о том, что ей-то всего и надо, что закрыть глаза и сдаться, влекла. Разве не этого она хотела, каждую годовщину приходя на Нусельский мост?

Только то время прошло. Эва любила жизнь и честно призналась себе, что в какой-то извращенной мере полюбила и эту работу, позволявшую ходить по самому краю.

– Теперь ты думаешь о том же, что и я?

– О том, что твоя мать была ведьмой и ее преследовал мороус? – вопросом на вопрос ответил Якуб.

Что-то было в его