Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

Они медленно подбирались к главному. К тому единственному, чего Безымянный не знал, а это могло бы помочь ему — если бы он знал наверняка.

— На следующий день, после обеда в Харбор-Спрингс, — говорит Макколл, — я начинаю влипать, но сам ещё не понимаю этого. Думаю, что действую тонко, так непринуждённо, мол, я просто мужик, который потерял троих друзей и переживает о собственной смертности, спрашиваю других жильцов Оукшора об инсультах: сколько ещё людей, которые раньше жили там, могли их перенести и даже не мучились, а просто умерли во сне — бац, как Хелен, Фрэнк и Бейли. Вы же знаете об инсультах, мистер Паркер?

— Они не всегда убивают мгновенно.

Макколл торжественно кивает.

— Паралич. Афазия — когда трудно читать, писать, говорить. У многих после инсульта долгая реабилитация — если только их не успели доставить в инсультный центр и дать нужные препараты в течение трёх часов: тогда ущерб можно отменить.

— У ваших друзей такого шанса не было.

Макколл кривится.

— Инсульты бывают двух типов — ишемический и геморрагический. При геморрагическом в мозгу лопается кровеносный сосуд. При ишемическом что-то закупоривает артерию в мозге. Эта пробка называется церебральной эмболией. Эмбол обычно — тромб, но это может быть и кусок оторвавшейся артериальной бляшки, частички ткани опухоли, комок бактерий, сгусток костного мозга из сломанной кости, кристаллы холестерина или пузырёк воздуха. Любая медсестра знает, как сделать укол так, чтобы не вызвать воздушную эмболию. Но любая медсестра или врач, ступившие на тёмную сторону, могут ввести пузырь воздуха — хороший, большой, жирный.

— Ваши друзья правда все умерли в постели?

— Хелен и Фрэнк — да. Их нашли горничные. А Бейли умер в своём любимом кресле, смотрел телевизор. Его тоже нашла горничная.

— Почему они позволили кому-то сделать им инъекцию?

— Хелен и Фрэнк страдали бессонницей. После определённого возраста много у кого так. Они принимали снотворное, которое вырубало их. У администрации есть универсальный ключ от каждой квартиры.

— А Бейли?

— Он клялся этим здоровым напитком. Он был в бумажной упаковке с покрытием, тетра-пак, как маленький пакет молока. Бейли каждый вечер перед сном выпивал один. Пенниман об этом знал бы. Легко — взять гиподермический шприц и вколоть через верх в пару упаковок рогипнол или что-то вроде того, поставить их впереди в холодильнике. Крохотную дырочку от иглы трудно заметить. Потом Бейли вырубается в кресле, и кто-то входит — попадает в вену, загоняет в неё пузырь.

— По вскрытию трудно доказать.

— Да для людей нашего возраста, скорее всего, никакого чёртова вскрытия и не будет. А раз Пенниман ведёт медицинские карты жильцов, он мог подправить их так, чтобы там появились проблемы со здоровьем, которых у пациентов на самом деле не было, — состояния, которые, как известно, повышают риск инсульта.

Безымянный знал: коронер как раз и смотрел такие карты — и подписал заключения, что смерти естественные. Широко почитаемый доктор Пенниман был вне подозрений.

Сжав кулак и потрясая им, словно ему не хватает только того, кого можно ударить, Макколл говорит:

— Семьи не требовали вскрытий. Наследники уж точно не стали бы шум поднимать.

— Значит, вы расспрашивали жильцов Оукшора о людях, которых они могли знать и которые умерли от внезапных тяжёлых инсультов — о тех, кто жил там ещё до вас.

— Ага. Составлял список: имена, даты. Ещё и семьи этих людей в интернете изучал. Я действовал осторожно. Только вот написал конфиденциальное письмо генеральному прокурору штата — попросил тихого расследования. Думаю, это и было моей ошибкой. Может, у Пеннимана есть друзья в Лансинге. И вот однажды я возвращаюсь с обеда в Шарлевуа — а Пенниман у меня в квартире, за моим столом, роется в ящиках, будто имеет на это право.

Гнев стягивает Макколлу лицо, проясняет зелень его глаз.

— Мой компьютер пропал, — продолжает он. — Пенниман уже велел его вывезти, но это моя собственность. Говорит, выселяет меня за вопиюще аморальное поведение. Говорит, я обнажался перед жильцами-женщинами, а на моём компьютере — детская порнография.

Макколлу мучительно даже то, что ему приходится сообщать о ложном обвинении в детской порнографии; краска жаром поднимается к лицу.

— Я вывожу его на чистую воду — говорю, что это ложь. Этот ублюдок ухмыляется и говорит: я буду в шоке от того, что на компьютере, если заставлю его передать его полиции. Потом он встаёт из моего рабочего кресла. У него с собой манильский конверт. Он достаёт из него фотографии, и я думаю, что это будет детское порно, которое он мне подбросил… но это фотографии моего внука, Тоби.

— А, — говорит Безымянный, потому что это как раз то единственное, чего он не знал: чем Макколла заткнули. И это могло помочь ему.

— Первые, возможно, сняты телеобъективом. Тоби на крыльце. Тоби играет во дворе. Тоби с мамой выходит из лавки мороженого. А следующие три — куда более тревожные. Кто-то ночью пробрался в дом так, что никто не узнал, вошёл в спальню Тоби. Горит одна лампа. Тоби спит на кровати. Пенниман, показывая мне эти снимки, не сказал ни слова. Ни слова.

— Потому что фотографии — неявная угроза, — говорит Безымянный.

— Я бы сказал — явная, если меня спросить. Они знают: если с мальчиком что-нибудь случится, меня это уничтожит. Когда я обложил Пеннимана, он сказал мне: «Кто-то сказал бы, что я — ангел милосердия, избавляющий людей от загубленных, обесцененных жизней, больше не стоящих того, чтобы жить». Я назвал его змеёй, а ему показалось забавным зашипеть на меня.

— У вас есть фотографии Тоби?

— Нет. Этот ублюдок забрал их с собой. Я ушёл из Оукшора в тот же день. Заплатил паре, которая снимала этот дом, чтобы они расторгли договор. С тех пор я здесь и не высовываюсь. — Он хмурится, глядя в кружку. — Не высовываюсь. С того дня, как родился Тоби, я беспокоился: что с ним будет, если он переживёт родителей и деньги закончатся, как он будет один пробиваться в мире. Никогда бы не подумал, что сделаю из него мишень. — Он отодвигает стул, встаёт из-за стола. — Так что теперь вы помните моё единственное условие. Не забудьте моё единственное условие, мистер Паркер.

Безымянный говорит:

— Меня здесь не было. Мы не разговаривали.

Провожая гостя к двери, Макколл говорит:

— Мне