Влияние - Бентли Литтл

всегда, они все постились последние двадцать четыре часа, и их пост будет продолжаться до сегодняшнего ужина, – впрочем, на протяжении поста им дозволялось вкушать очищающую праведность воды. Но никто из них не стал пить, они хотели доказать силу своей веры, и Верн радовался этому. Он гордился своей паствой. Он их хорошо обучил.

Часы в коридоре, доставшиеся ему от деда, отбили десять, и Верн начал проповедь, которая сегодня посвящалась детям и Господнему им назиданию. Он процитировал Второзаконие: «и скажут старейшинам города своего: “сей сын наш буен и непокорен, не слушает слов наших, мот и пьяница”, тогда все жители города пусть побьют его камнями до смерти». Он адресовал эти слова конкретно Тессе Коллинз. Чревоугодница, как и ее сын Уэйд. Если бы Верн претворял свои заповеди в жизнь, то их обоих отвели бы на край города и насмерть забили камнями.

Ему нравился Энди, муж Тессы, и он предполагал, что Энди поймет его намек и вразумит жену и сына, пока еще не поздно.

Верн продолжил говорить о детях, перечислил законы Божии против непослушания, распутства и ношения девами мужских одеяний. Хотя у него с Розой не было собственных детей – Господь не счел возможным благословить их отпрысками, – в душе он не сомневался, что они были бы родителями гораздо более достойными, чем кто-либо из их паствы. Не говоря уже об идолопоклонниках и язычниках, которые населяли город и землю вокруг них.

Когда он закончил говорить, все начали молиться, а после спели хвалебную песню Господу. За этим последовала пауза, и Верн откашлялся, прежде чем перейти к самому важному вопросу, стоявшему перед ними: к ангелу. Как он делал это в несколько последних воскресений, он изложил события, произошедшие на праздновании Нового года.

– Никаких случайностей не бывает, – продолжил он. – Не происходит ничего такого, о чем не известно Господу, или такого, чего Он не планирует. Он знал, что мы застрелим Его ангела в нашем пьяном угаре. Он хотел, чтобы мы сделали это. Но теперь Он ждет нашей реакции. И еще раз: Он пожертвовал одним из своих слуг, это была жертва крови, и теперь мы должны сделать то же самое: предложить Ему нашу собственную жертву.

Верн ждал этого мгновения, и теперь открыл дверь кладовки за его спиной и вытащил оттуда маленькую клетку – в ней он держал зайцев, которых ловил иногда. Сейчас в клетке был младенец, которого он забрал в четверг у одной индианки. Он поставил клетку на коврик у кофейного столика и гордо встал рядом. Собравшиеся смотрели на клетку.

Ту индианку он увидел на заправке, она стояла у одной из колонок, держа на руках ребенка, и явно ждала, что ее кто-нибудь подвезет. Тут-то эта мысль и закралась ему в голову – он исключал, что подобное могло само по себе родиться у него в голове, – он плавно, словно репетировал это несколько дней, опустил стекло окна и спокойно сказал:

– Вас подвезти?

Несколько секунд женщина колебалась, но потом села в машину, и Верн поехал сначала в том направлении, куда было нужно ей, но, когда они выехали из города, он пренебрег ее указаниями и свернул на грунтовку, которая вела в пустыню в направлении старого заброшенного ранчо. Она молчала, словно знала, что ее ждет, и не сопротивлялась, когда он остановил машину рядом с оврагом. Верн вылез из машины, подошел к пассажирской двери, открыл ее и взял ребенка. Верн жестом показал женщине, что та должна выйти из машины, а когда она сделала это, он положил ребенка на сиденье. Индианка не сказала ни слова с того момента, как села в машину, и Верн знал, что это Господне деяние, потому что сам он был слаб и не смог бы завершить задуманного, если бы она стала умолять его о пощаде.

Он схватил ее за руку, потащил к краю дороги и сбросил в овраг. Он не знал толком, что ему делать с ней дальше – ударить камнем по затылку? задушить? – но это уже не имело значения, поскольку, падая, она ударилась головой о большой валун и тут же умерла. Кровь, слишком много крови хлынуло из ее головы на песок.

Сразу же, словно в этом и состояла часть плана – а так оно и было: Господня плана, – из зарослей энцелии выбежала дикая одноглазая собака и принялась яростно грызть лодыжку женщины. С веток акации слетело несколько ворон, а с небесной выси упали на спину несчастной два грифа. Ни одно из этих животных не обращало внимания на других, все только рвали кожу и плоть и пировали. Верн не сомневался: через несколько часов от женщины не останется ничего, кроме костей.

Когда он развернулся и пошел к машине, дорогу перебежал койот, он тоже спешил к женщине в овраге.

Младенца Верн привез к себе в дом, рассказал Розе о своем плане и сунул ребенка в клетку в кладовке, дав ему одну только воду. Там младенец и оставался, пока не понадобился. Открыв решетчатую дверцу, Верн вытащил ребенка, положил его на стол. Младенец лежал неподвижно на спине и был слишком слаб, чтобы плакать, лишь жалобно похныкивал.

Роза протянула ему нож – ее кривой филейный нож с кухни, – и он поднял его.

– Кто хочет исполнить обязанности хозяина?

Он знал: ни у кого из них не хватит смелости исполнить волю Божью, – он просто пытался пристыдить их этим предложением, чтобы они в полной мере ощутили собственную неполноценность, но, к его удивлению, старая Этта Ролз подняла руку.

– Я, – сказала она.

Он испытал гордость за нее – как и Господь Бог, – но улыбнулся, покачал головой.

– Спасибо, Этта, но я подумал, что будет лучше, если я лично совершу это деяние.

Короткое мгновение, когда Верн смотрел на краснокожего младенца, его мучила мысль, что Господь может не принять эту жертву, сочтя ее неполноценной, – всего лишь ничтожный индейский младенец, которого Верн украл. Чтобы жертва пошла в зачет, ею должен стать кто-нибудь из них, белый человек, кто-то важный. Но тут он вспомнил, что делает это для всего магдаленского сообщества, а не только для своей паствы. Младенец был членом сообщества, значит, принесение его в жертву шло в зачет.

К тому же ангел, которого они убили, не мог быть таким уж важным, а если бы был, то Господь давно обрушил бы на них Гнев Свой. Тот факт, что Он выжидает, что Он предлагает им шанс прощения и искупления, означал, что Верн поступает правильно.

Он поднял