Заговор братства - Арно Штробель

Они только что сделали заказ. Бутылка красного вина — они пили всегда одно и то же — уже стояла на столе, и официант наполнил их стаканы. Штренцлер отпил глоток, глубоко вздохнул и сказал:

— Наверное, пришло время рассказать вам кое-что о моем прошлом. Вы готовы меня выслушать?

Корсетти коротко кивнул, подбадривая отца Курта:

— Вы как-то сказали, что для этого требуются внутренние силы. Если вы полагаете, что Господь вас сподобил, его волей является то, что вы доверяетесь мне.

Епископ Штренцлер отпил еще один глоток, а затем снова поставил стакан на стол.

— Я родился в тысяча девятьсот тридцать пятом году в маленькой деревушке около Гамбурга. Мой отец с самого начала носил коричневую рубашку и был пламенным приверженцем фюрера. Будучи совсем молодым, он участвовал в провалившемся путче двадцать третьего года, а после этого продолжил работу в национал-социалистической партии и всегда был готов проводить ее идеологию в жизнь. После покушения на секретаря немецкой миссии Эрнста фон Рата восьмого ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года в Париже, тот, как вы, вероятно, знаете, день спустя скончался от ран. По этому поводу проходили многочисленные митинги наци. Геббельс использовал благоприятный момент и разжег своей речью настроение гауляйтеров[8]. Смысл его речи был в том, что взрывы народного гнева не инициированы партией, но партия не будет их предотвращать.

Гауляйтеры приняли это слегка закамуфлированное заявление к сведению. По всей Германии запылали синагоги, были разрушены тысячи предприятий, принадлежавших евреям, многие из них были убиты. Мой отец в ту ночь, которая в Гамбурге известна как «хрустальная ночь», находился в первых рядах нацистов. На следующее утро он водил меня по улицам и с гордостью показывал мне, что они сделали с «еврейской бандой».

Мне было три года, Леонардо. Я увидел людей, забитых до смерти и все еще лежавших в крови на улицах. Повсюду валялись осколки витрин, магазины были разграблены, все было опустошено. Потом…

Штренцлер на минуту запнулся, явно борясь с чувствами. Корсетти не сказал ни слова. Наконец, отец Курт заговорил дальше:

— Потом из развалин какого-то магазина выполз маленький мальчик. Он был приблизительно моего возраста, может быть лет четырех. Лицо у него было залито кровью. Увидев нас, он, плача, пошел к моему отцу, протягивая руки. Малыш просил помощи.

И снова силы покинули священника. Он несколько раз судорожно сглотнул. По щеке немецкого епископа текла слеза. Через несколько минут он продолжил:

— Отец подождал, пока мальчик подошел к нам. Затем он достал пистолет, приставил его к голове ребенка и нажал на курок. Я во всех подробностях видел, что сделала пуля. Леонардо, я хотел закричать, но не смог. Я хотел бежать прочь, но ноги не слушались меня. А отец… Мой отец, смеясь, посмотрел на меня и сказал: «Он на меня напал, этот еврейский выродок, ты ведь это видел, сын, не правда ли?»

Четырехлетний ребенок напал на моего отца так, что тому ничего не оставалось делать, кроме как убить его. При этом он смеялся, Леонардо. Мой отец при этом смеялся. Он просто оставил мальчика валяться на улице, а меня потащил дальше. Мы продолжили осмотр.

— О господи! — вырвалось у Корсетти.

— С этого момента я больше не мог выносить прикосновения отца. Когда он оказывался рядом, у меня начинались спазмы в животе, и меня несколько раз даже тошнило, когда он пытался до меня дотронуться. Отец подумал и понял, после чего это случилось со мной. Он начал меня избивать. Он называл меня другом евреев и бил. Он угрожал, что я окончу концентрационным лагерем, если встану на сторону евреев. Я не знаю, сколько ребер он мне переломал, но с тех пор не было ни одного дня, чтобы я не чувствовал боли.

— А ваша мать?

— У матери оказался знакомый, который жил в Южной Африке. У его семьи там был бизнес, связанный с добычей и торговлей необработанными алмазами. Этот человек незадолго до начала войны, в августе тридцать девятого года, приехал в Германию и посетил нас. Позже я узнал, что мать рассказала ему о том, что происходит в нашей семье, и попросила помочь. Незадолго до того, как ему подошло время уезжать, она передала этому человеку сумку с моими вещами. Мне мама объяснила, что хочет, чтобы я уехал из дома. Я не должен задавать никаких вопросов. Нужно делать то, что она сказала. Через пару дней она меня догонит. Я ушел с ее знакомым. На следующий день мы сели в Гамбурге на корабль, отправлявшийся в Южную Африку. С тех пор я никогда не видел мать и ничего не слышал о ней.

Корсетти подождал, чтобы увериться в том, что Штренцлер больше ничего не скажет, а потом тихо проговорил:

— Я понимаю, как тяжело вам было это рассказывать. Тот человек, с которым вы уехали, хорошо с вами обращался?

Епископ Штренцлер кивнул.

— Да. Он обращался со мной хорошо. Он был верующим человеком.

— Это был священник?

— Нет, он не являлся служителем церкви, но жил строго по слову Божию и воспитал меня в христианском духе.

— Где точно…

Штренцлер отмахнулся.

— Нет, пожалуйста, поймите, сейчас я не могу ни о чем говорить. Я и так рассказал намного больше того, чем намеревался. Я чувствую, что беседа с вами идет мне на пользу. Она очищает, как исповедь, и я знаю, что доверился вам по воле Божией.

Леонардо Корсетти понимающе кивнул. Эта страшная история произвела на него, взрослого человека, огромное впечатление. Как же она должна была повлиять на Курта Штренцлера…

— Леонардо, скоро вы все узнаете.

«Скоро» наступило через четыре недели.

4 сентября 1986 года, Ардеа

Дом на Аква Солфо принадлежал богатому римскому бизнесмену. Здесь, в сорока километрах от столицы, он уединялся, когда хотел отдохнуть от суеты и дел большого города. Сюда время от времени наведывались еще несколько человек. Они были всегда скромно одеты, но приезжали на шикарных машинах. Сначала мужчин было четверо, потом стало больше. В последние несколько раз собирались тринадцать человек. Соседям было ясно, что хозяин время от времени приглашает к себе друзей из города. Вероятно, это были его партнеры по бизнесу, с которыми он обсуждал контракты в непринужденной обстановке. А может быть, это просто собирались господа, которые весь вечер играли в карты и отпускали шутки о женщинах. Словом, ничего примечательного.

Встречи протекали