Провалы - Ольга Птицева

Виктор выдержал ее взгляд, и только тени на его лице залегли еще глубже.

— Пожалуйста, — прошептала Соня. — Я должна это сделать сама.

Виктор шагнул к ней и взял ее руку, осторожно, словно крохотную птичку. Посмотрел на ее пальцы и поднес к губам. Тихо прикоснулся к ним — не поцелуем, нет — и сразу отпустил. Потом пошарил рукой в кармане и вложил в Сонины дрожащие пальцы латунный анкер.

— Вы оставили анкер дома, но мне кажется, он нужней вам здесь, — сказал Виктор и перевел взгляд на остальных. — Егор, вставай. Идем.

Егор дернулся всем телом, как от удара.

— А Соня? Мы не можем бросить ее здесь!

— Соня знает, что делает, — сказал Виктор.

Соня смотрела, как он подхватывает Егора под руку, как Ника прижимает кота, оглядывается в последний раз и идет следом за ними. Как они поднимаются по лестнице — медленно, держась друг за друга, — и исчезают в дверном проеме, за которым еще не занялся рассвет.

Соня дождалась, пока их шаги стихнут, и повернулась лицом к подвалу. В кармане джинсовой куртки наливался тяжестью латунный анкер, Соня сжала его в руке — он был ледяным, но быстро нагревался от прикосновения ее пальцев. Из густой темноты пахло стоялой водой и едва-едва сигаретами с ментолом. А чем еще могло пахнуть там, где пряталась Ольга?

Соня вдохнула поглубже и нырнула на самое дно.

Неизвестная

Подвал пах затопленным погребом и подсохшей ментоловой жвачкой, прилепленной под ящик старого трюмо. Соня остановилась на последней ступени и подождала, пока глаза привыкнут к темноте.

Подвальная комната была обставлена так, будто ее собирали по кускам со всего дома: туалетный столик с мутным зеркалом и облупившейся рамой на нем, два стула с вылезшей наружу пожелтевшей ватой, тахта у дальней стены, а на ней горой лежали подушки с расплывающимися пятнами плесени. Со стены на Соню глядел портрет женщины в черной шляпе с белым пером, она смотрела куда-то в сторону с надменным выражением смуглого лица. Соня уставилась на нее, попыталась вспомнить, как же называется эта картина: неизвестная? чужая? безымянная? Она и не задумывалась раньше, как похожа эта женщина в рамке на Ольгу. Только чем? Темными волосами, наверное. И взглядом абсолютной незнакомки. Соня сделала шаг, под ногами захлюпало — ковер, пропитанный сыростью насквозь, слипся ворсом и почернел по краям.

Неясный свет разливался по всей комнате, вибрировал в такт тревожному гулу, что наполнял все пространство. Его источник — большое зеркало в тяжелой раме с облупленной позолотой — стоял в дальнем углу, приставленный к туалетному столику, тоже старому, с круглыми ручками на ящиках. И за этим столиком сидела Ольга.

Соня не сразу поняла, что это она.

Женщина у зеркала была ссохшейся до размеров подростка. Плечи остро выступали под тонкой тканью рубашки. Шея была слишком длинной и тонкой. Кожа на руках стала пергаментной, в желтоватых разводах, как у старухи. Паутина оплетала ножки столика, поднималась по ногам Ольги до колен, но она, кажется, не замечала, слишком увлеченная движением гребня по волосам. Гребень был костяной, в глубоких трещинах. А волосы лежали тяжелой темной волной — до поясницы, дальше, — и Ольга медленно тянула сквозь них гребень. Сверху вниз. Сверху вниз.

— Оля… — позвала Соня и испугалась своего голоса.

Ольга обернулась, в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Но только на секунду, — а потом ее рот растянулся в довольной улыбке, уголок пересохших губ треснул, и из него засочилась густая черная кровь.

— Сонька! — Ольга развернулась на табуретке, паутина у нее на бедрах натянулась, но не лопнула, гул вокруг стал глубже и тревожней. — Ты видишь? Видишь, какие волосы у меня отросли?

Она откинула гриву через плечо. И Соня разглядела, что в зеркале отражается совсем другая Ольга — живая, румяная, с блестящими темными глазами и покатой линией округлых плеч. Та Ольга в зеркале улыбалась, и в ее улыбке была знакомая насмешка, и гордость, и что-то еще — легкое, почти детское. Соня отвела взгляд от отражения, после него смотреть на высохшую Ольгу было больно, до горячего узла в животе.

— Всегда хотела такие, — продолжала Ольга, снова беря гребень. — Помнишь, я отращивала? Три раза. А они вот сюда доходят, — она показала на ключицу, — и все. Ломаются, секутся, мама говорила, что я просто не ухаживаю за ними, а я все делала, просто у меня такие волосы были. — Она потянула гребень от корня вниз, медленно, с удовольствием. — А здесь выросли. Сколько времени прошло, не знаю. Тут время другое.

— Оля, — снова проговорила Соня, но что говорить дальше, не придумала и осталась стоять, неловко разведя руки.

— И смотри. — Ольга склонилась к зеркалу, поворачивая голову. В отражении ее лицо было свежим, с нежным румянцем на скулах. — Кожа. У меня всегда была эта дурацкая кожа — то сухая, то жирная, я столько сил на нее потратила. А здесь все само. — Она провела пальцем по щеке. — Правда, я красивая, Сонь? Скажи честно.

Соня не ответила. Пальцы Ольги тянули гребень через силу, высохшая рука плохо слушалась ее. В отражении вся Ольга исходила внутренним мягким светом, но настоящая она медленно высыхала, опутанная паутиной. Соня сделала осторожный шаг к ней, потянулась и почти дотронулась до плеча, но не решилась. Только позвала сестру еще раз.

— Оля, — сглотнула, но продолжила. — Посмотри на меня, пожалуйста…

Ольга чуть замешкалась, гребень замер на полпути. Потом она все-таки опустила руку и повернулась. Отражение в зеркале продолжило ослепительно улыбаться и вычесывать роскошную гриву, укладывая волосок к волоску.

Соня не дала себе отвести взгляд. Кожа на лице Ольги была бледно-серой, почти прозрачной — под ней просвечивали синие ниточки вен. Веки казались слишком тяжелыми. Губы стянулись в тонкую прямую линию. И