Провалы - Ольга Птицева

давай, ну она же сестра, ну не съест же. Набирает и выдыхает в трубку что-то быстрое и виноватое, потому что просить — хуже всего на свете, хуже тараканов, и плесени, и блюющих соседей. А потом мама собирается переезжать из старой квартиры к новому мужчине, звонит Соне посоветоваться: может, предложить Ольге пожить дома? Соня говорит: ну конечно, предложи. И чувствует не радость, а глухое раздражение: опять проблемы Ольги решаются чужими руками, но хоть деньги просить перестанет, и то хлеб.

Скользкие нити паутины резали пальцы, выскальзывали из рук и все сильнее опутывали Ольгу. Соня хватала их, тянула все сильнее, рвала, но упускала снова и снова.

— Пусти, — прохрипела Ольга. — Пусти меня. Ты только хуже делаешь.

Ольга приходит в приют каждую субботу. Там моет вольеры, выгуливает собак, сидит на полу с теми, кого никак не заберут в семью, — с некрасивыми, старыми, покусанными. Соня не знает этого, потому что ни разу не спросила. Не знает и про собаку — про смешные уши, которые никак не могут решить, стоять им или висеть, про холодный нос, который Ольга каждое утро чувствует у себя на щеке. Первый раз в жизни кто-то любит Ольгу просто так, ни за что, верно и без условий — просто потому, что она есть, просто потому, что семья. Но она отвлекается всего на секунду, одну секунду, и доверчивая ее собака успевает подхватить с земли лакомство с крысиным ядом. Они ушли в сторону от дорожек парка, откуда здесь отрава, как такое могло произойти? Связи нет, никто не поможет, некуда бежать. Пена из пасти течет сначала белая, потом окрашивается кровью, судороги ломают еще живое, еще теплое тело, Ольга прижимает его к себе и говорит — ну не надо, ну я тебя прошу, ну пожалуйста, — но понимает, что собака уже не дышит. Глупая. Тупая. Идиотка чертова, лучше бы это тебя отравили. Ольга звонит Соне, Соня не берет трубку. Соня не узнает про долгую дорогу по ночному парку, про холмик, на котором Ольга лежит до рассвета, про то, какая земля под ней холодная и твердая, а небо — огромное и совершенно безразличное. Потом Ольга долго кашляет. Соня ругает ее: это все твое курево, Оль, сколько можно.

— Перестань, — прошептала Ольга.

Она положила голову на столик, свесила руки до пола, окончательно сломалась и теперь была похожа на куклу, которую забыли на балконе однажды и навсегда. Соня почувствовала, как растревоженная ее руками паутина высасывает из Ольги последние силы, но не могла отпустить, не могла отступить: они теперь связаны, все втроем — сестры и паутина, паутина и сестры, никогда еще Соня не была так близка ни к кому, как к этой поломанной иссохшей женщине и хищным нитям, что впились в ее тело. Соня знала, что будет в последней дозе непрожитого яда, которую Провал вкачает в Ольгу перед тем, как захлопнуться со всеми, кто застрял в нем.

Квартиры, которые Сергей продает достаточно неспешно, чтобы потрахаться в каждой минимум три раза. Кухни, где они пьют кофе из чашек, купленных специально для встреч с возможными жильцами. Диваны, пахнущие химчисткой, от них потом чешется кожа на спине и бедрах. Ольга уговаривает себя, что это не стыдно, что это не то, чем кажется, что он просто еще не готов, что обязательно уйдет от жены, вот только — немного еще, немного. Она верит. Она очень хочет верить. Она ждет, что кто-нибудь — хоть кто-нибудь — выберет ее. Выберет — и останется. Сергей не остается. И его слова, последние его слова: я устал, ты меня измучила, я хочу домой. Ольга толкает его, просто толкает, она хочет только, чтобы он замолчал и никогда больше не трогал ее на чужом диване, она никогда бы не… Но ковер, но угол журнального столика, но кровь из уха тонкой темной струйкой.

И ужас.

Такой, что реальность начинает расходиться прямо под руками — пузыриться и плавиться, как пленка над огнем. Ольга сидит на полу рядом с неподвижным Сергеем и смотрит на свои руки. Короткие ногти, татуировки на пальцах. Заусенец на большом. Она отдирает заусенец. Она не может остановиться.

Соня почувствовала этот ужас всем телом. Он вошел в нее через Ольгины пальцы и заполнил все до самого горла. Соня хотела отдернуть руки, но паутина уже подхватила ее, оплела, обездвижила рядом с сестрой, чтобы они навсегда остались лежать здесь, как на старом диванчике — спина к спине.

— Оля, — выдохнула Соня, и слезы потекли у нее по щекам. — Оля, прости меня.

Ольга вздрогнула, но уже не смогла открыть глаза.

— Я не видела, — чуть слышно зашептала Соня. — Я не хотела смотреть в твою сторону, понимаешь? Мне не нравилось, что я вижу, проще было просто не смотреть…

Паутина еще крепче стиснула Соню, ноги подломились, и она завалилась прямо на Ольгу, уткнулась лбом ей в плечо и мигом промерзла от ледяной безжизненности ее тела. Теперь в отражении мутного зеркала они красовались вдвоем: ликующая Ольга встряхнула волосами и прижала к себе Соню — юную, румяную и нежную, кажется, такой она когда-то выходила замуж, ужасно злая на Ольгу, которая опоздала на роспись и заявилась к банкету в неуместных джинсах. Теперь обе победно улыбались, сверкая неживыми глазами. Соня отвернулась, чтобы не видеть их.

— Зеркало врет, — повторила Соня, оттягивая от своего горла липкое щупальце паутины. — Мы никогда не были такими красивыми и довольными. Приглядись как следует. У меня сначала были прыщи, а потом сразу морщины появились. Ты вечно носилась с обветренной физиономией. А там, — она кивнула на отражение, — мы как отфотошопленные тупые версии, ну!

Глаз Ольга открыть не смогла, но губы у нее дрогнули. И от этого по паутине пронеслась короткая, но болезненная судорога. Соня чуть вывернула запястье, буквально на несколько миллиметров, но до кармана, налившегося тяжестью горячего анкера, стало чуть ближе.

— Слушай, — сказала Соня, старательно напрягая руку, чтобы выиграть еще немного свободы, — а помнишь, как ты на мне стричь училась?

Ресницы Ольги дрогнули — она приоткрыла глаза, мутная пленка на них начала рассеиваться.

— Ты мне кривую