Провалы - Ольга Птицева

бактериями, а не холодом, но он только сильнее сгорбился и даже не пошевелился. Соня опустилась рядом. Плита была ледяной, будто обратной своей стороной упиралась в вечную мерзлоту, но Егор этого не замечал — сидел, согнувшись, и смотрел себе под ноги, кусок арматуры валялся в стороне. Вокруг еще слабо вибрировал воздух, но Соня чувствовала, что последние движения Провала затихают и скоро от него здесь ничего не останется.

— Егор, — позвала Соня.

Он не поднял голову.

— Твой папа, — начала она, но дыхание сбилось, попробовала еще раз. — Твой папа… Черт. Егор, мне так жаль, милый, мне так жаль.

Соня потянулась к нему, но Егор отстранился от ее руки. Хотелось ничего не говорить. Ничего больше не говорить. Обнять его или просто остаться так, посидеть в молчании, а после подняться и уйти. И не произносить слова, что жгли ей рот. Но непроизнесенное продолжит жечь. Соню, Егора, пространство между ними, звенящую тишину и напряженное гудение. Жечь, пока не прожжет.

— Моя сестра виновата в смерти твоего папы, — выпалила Соня и попыталась поймать его взгляд, но Егор снова отвернулся, уставился куда-то вбок. — Они оба так запутались, Егор… Так измучили друг друга. И случилась большая беда. — Она сглотнула. — Я не смогла их вытащить. Прости меня, я очень старалась, но не смогла.

Егор так и сидел, легонько раскачиваясь, будто ловил далекие радиоволны. Соня решила, что он уже никогда с ней не заговорит, но он все-таки сказал:

— Я видел его. Там, в Провале. Я видел, что с ним стало. — Он помолчал. — Никто бы уже не смог его спасти. — Егор откашлялся и закончил: — Но ты попыталась, я знаю. Спасибо.

Соня рывком обняла его, Егор окаменел под ее руками. И только дышал — ровно и осторожно, будто боялся, что если собьется, то плиты снова расползутся и в щель между ними провалится весь оставшийся мир. Соня подержала его еще секунду и поднялась.

Ника наблюдала за ними, почесывая Моцарта. Когда Соня прошла мимо, хвост кота мазнул ее по щеке, а Ника легонько улыбнулась, всего на секунду, и вернулась к Егору.

— Вставай, — сказала она, склонившись над Егором, — почки же, слышишь, почки отвалятся, будешь кровью пи́сать!

— При чем тут холод и почки? — хрипло ответил Егор. — Пиелонефрит вызывают бактерии, ты в школе вообще училась?

Соня закусила губу и позволила слезам наконец-то потечь по щекам, смывая густую пыль Провала. Всхлипывая, Соня нащупала в кармане куртки пачку ментоловых сигарет — измятую за последние дни, почти пустую, в ладони она казалась невесомой. Соня выудила последнюю сигарету, похлопала по куртке в поисках зажигалки. Виктор возник рядом, посмотрел оценивающе:

— Вы уверены? Курение вредит вашему здоровью и все такое.

Соня только плечом дернула. Прикурила от мерцающего в его руках огонька. Втянула в себя ментоловый дым. На вкус сигарета была затхлой и горькой, словно пролежала в кармане с прошлой зимы. Наверное, так и было. Соня сплюнула себе под ноги.

— Какая же гадость, а.

Затушила сигарету о плиту, спрятала бычок в пачку и вернула в карман — там ему и место. Кивнула Виктору:

— Я напишу вам, хорошо? Через пару дней.

— Лучше позвоните, — сказал Виктор. — Ненавижу переписываться. Это все ваши миллениальские штучки: зачем писать, если можно сделать звонок?

— По городскому телефону, — улыбнулась Соня, продолжила уже серьезно: — Мне очень повезло вас встретить, вы даже не представляете насколько.

Виктор смешался, и Соня могла поклясться, что на его щеках проступил легкий румянец. Она еще раз кивнула ему и пролезла под ограждением, чтобы выбраться на улицу.

Город только просыпался, фонари по очереди затухали, уступая место первым солнечным лучам. У остановки звякнул утренний трамвай. Соня достала телефон и включила его. Треснувший экран нехотя вспыхнул, посыпались уведомления — пропущенные звонки, непрочитанные сообщения, — и среди них мамин номер. Соня тут же нажала вызов. Мама сняла трубку после первого гудка, хотя на часах еще не было и пяти. Голос у нее был встревоженный.

— Сонечка? Что случилось? Ты почему не спишь?..

— Мам, — перебила ее Соня, — помнишь, как я в шесть лет заболела ветрянкой?

Мама судорожно втянула воздух, ответила осторожно:

— Помню.

— Оля со мной сидела по ночам. Придумывала сказки про каких-то гномов — я уже не помню, но их было много, и они все время куда-то опаздывали. А потом сама заболела, ты нас обеих обмазывала зеленкой и говорила, что мы леопардицы болотные.

Мама тихо засмеялась:

— Помню, конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мы про Олю всегда вспоминаем только плохое и сложное, — сказала Соня. — А хорошее было. Ведь было же?

— Было. Конечно, было.

Помолчали. Соня шла по рассветной улице, в кармане куртки мягко шуршало. Соня вытащила из него собачьи лакомства, видимо, Ольга по привычке носила с собой. Соня не стала их выбрасывать, еще пригодятся. Надо только узнать, в какой приют ездила Ольга, и тоже наведаться туда — вдруг повезет и ее снова выберет какой-нибудь пес? Правда, сумки за двадцать тысяч она ему теперь предложить не сможет.

— Сонечка, — начала мама осторожно, — а вы с Максимом как? Он звонит мне, беспокоится сильно…

Соня остановилась. Впереди улица уходила в сторону, и там, где заканчивались дома, начиналось небо — бледное, чуть розоватое у горизонта, совсем раннее. Пронзительно свободное и свежее, такое, какой Соня никогда не была.

— Мы скоро расстанемся, мам, — сказала она. — Вот сейчас поеду домой и скажу ему, что он замечательный, но я хочу развод.

Мама охнула:

— Как же ты будешь без него жить?

Красить стены в старенькой квартире и мыть в ней окна. Держать Егора за руку, пока он горюет и злится. Самой оплакать сестру, чтобы наконец-то отпустить. Помочь Нике вернуться за диджейский пульт и заставить Виктора