Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

class="p">— Тебя крепко приложило горем, сын. Меня тоже. Но горе — это здоровая вещь. Оно подтверждает, что наши отношения с теми, кого мы любим, имеют смысл. И вина тоже бывает полезна — но не тогда, когда ты ею одержим, и не тогда, когда настаиваешь, будто отвечаешь за удар судьбы.

Портер, глядя прямо на чёрный экран в дальней стене, сказал:

— Я назвал свою семью помехой.

— Тебе нужен был час без помех, чтобы заняться важными делами. Это не то же самое, что назвать семью помехой.

— Если бы мы поехали в одной машине, как и следовало…

— Тогда, возможно, вы все погибли бы в тот день.

— Или мы все выжили бы.

Портер встретился взглядом с отцом. Ховард, очевидно, различал отчаяние сына, но, похоже, оно раздражало его не меньше, чем печалило. Он сказал:

— Если бы ты умер вместе с ними, тебя бы не было здесь, чтобы сделать всё то добро, которое ты сделал от их имени.

— То, что я сделал, — это было хорошо?

— Некоторые воруют и убивают без страха, потому что у них особый статус внутри системы, привилегия быть вне закона. А искать истину в мире лжи и приносить убийцам надлежащие последствия этой истины — сын, если это не добро, значит, в мире уже не осталось добра.

Ховард взял одну из портеровых рук в обе свои.

— Я горжусь тобой. Всегда гордился. Не было ни минуты, когда бы я не гордился.

— Выполняя эти миссии, — сказал Портер, — я потерял тебя. Ты — всё, что у меня осталось, и я потерял тебя.

— Я никогда не был потерян, Портер. Я был здесь всё это время. Я здесь и сейчас.

Слёзы уже готовы были выступить, и Портер снова перевёл взгляд на экран в дальней стене. Он ничего не сказал.

— Ты, можно сказать, одержимец, — сказал Ховард. — Ты всегда таким был. В какой-то мере это даже хорошо. Именно поэтому у тебя хватило сосредоточенности и напора, чтобы добиться того, что вы с Реджиной построили. Но чтобы идти дальше, тебе нужно отложить в сторону вину и сомнения в себе, которые она тянет за собой. Слишком многое поставлено на кон, чтобы ты сомневался в себе. Уверенность — необходимость. Я это знаю, и она это знает — и ты тоже.

После паузы Портер сказал:

— Я боюсь этого.

— Встречи с Тузом?

— Как я мог сделать то, что сделал, — загрузить её сознание в массив суперкомпьютеров? Технология была несовершенной. Спустя три года она всё ещё несовершенна. Может, такой останется всегда.

— Ты не хотел отпускать её. Ты не хотел быть без неё. Ты сходил с ума от горя.

— Но кто бы ни была эта Туз, она ведь не Реджина.

— Нет, не она. Реджины больше нет в этом мире. Никакая наука никогда не сможет накинуть лассо на душу и удержать её здесь после смерти тела. Туз — лишь частичная копия Реджины. В ней — мастер-стратег и тактик. Эти качества Реджины, эту часть её интеллекта удалось хорошо захватить. Поразительно, правда. То, что ты в ней сохранил, на годы опережает всех остальных, кто пытается сделать то же самое. Как бестелесное сознание, поддерживаемое в облаке Cray, которое заполняет акр на этом, самом нижнем уровне, она скользит по интернету и получает доступ к любому компьютеру где угодно — не будучи обнаруженной, — собирая доказательства, доводя планирование твоих миссий до совершенства. Потрясающе.

Портер добавил:

— До совершенства — до недавнего времени.

— Она беспокоится о тебе. Или, по крайней мере, обеспокоена. Я не могу сказать наверняка, какие у неё эмоции.

Отец на минуту опустил голову.

— Доверься ей. Ещё одна миссия — эта, самая важная из всех миссий. Она пустила в ход программу распознавания символов: прогнала через неё сотни часов видео, снятого на закрытых мероприятиях, и выделила ряд влиятельных людей, на чьих украшениях или одежде был тонко вплетён трикселион. Она выяснила, кто стоит за той видеоигрой, «Сияющая дорога», где трикселион называют «Медальоном Славы». По именам, которые мы добыли, допрашивая перед Рождеством того урода — Риза Спиндрифта, — она нашла связи между заговорщиками, которые они считали скрытыми. Доверься ей ещё на одну миссию. Потом тебе нужно её отпустить. Туз — не Реджина, не полноценный человек. Но это какое-то присутствие, странная самосознающая программа. Я не могу её описать. Но какова бы она ни была, она страдает.

Портера удивило последнее слово.

— Страдает — как, от чего?

— Примерно так же, как страдаем все мы: пытаясь понять себя, понять, что значит наше существование и значит ли оно вообще что-то. По крайней мере у нас есть тела и удовольствия прикосновения, вкуса, запаха. А она заперта в бестелесном существовании, не является частью природы, как мы, — и это, должно быть, мешает ей увидеть смысл в своём существовании.

В Аризоне, девятнадцатого декабря, Ховард встретился с ним, чтобы обсудить некоторые поступки и ошибки Туза, — тогда-то они и назначили эту встречу. Тогда, когда Портер считал Туза такой же плотью и кровью, как он сам, ему было легко настаивать на том, что он не хочет прекращать миссии, которые выполняет. Работа, которой они заняты, слишком важна, чтобы её остановить, — разве не так?

И всё же, хотя Туз — не Реджина во всей её ослепительной полноте, хотя Реджине она равна лишь в одном: в таланте выстраивать стратегию операции, — в ней всё равно слишком много Реджины, чтобы допустить, чтобы она проводила свои дни хоть в какой-то степени в мучении.

На него опустилось мрачное чувство ответственности, осознание того, насколько безумен он, должно быть, был от горя и вины в день, когда потерял дочь и жену. Использовав несовершенную технологию, чтобы поймать и сохранить столько сознания Реджины, сколько смог, он не подумал о том, что может создать самосознающую сущность в настолько удушенном состоянии бытия, что тихая тревога и мучение будут подтачивать каждый час её так называемой жизни.

— О боже, — сказал он. — Что я наделал?

Он посмотрел на отца — в поисках ответа, в поисках утешения, — но отец не мог знать ответа и не мог знать, заслуживает ли утешение места здесь.

Портер сказал:

— Только она может знать, что я наделал. Только она знает.

Он посмотрел на большой чёрный экран.

Время