Thornbird - Эль Кеннеди

Я изучаю стены, все фотографии и рисунки, которые он развесил по бункеру, возможно, чтобы сделать его красивым для своих маленьких воробушков. Картинки птиц, картинки самих женщин. В его сознании они были одним и тем же. Все красивые. Всех он хотел оставить себе.

Я замечаю маленький деревянный столик, прижатый к стене, и подхожу к нему. Он покрыт пылью и завален стопками рисунков, а также на нём лежит кожаный дневник. Хотя я знаю, что не должна, я не могу остановиться. Я беру его, мои руки дрожат, когда я перелистываю страницы.

Лидия сегодня в меланхолии. Она ещё не понимает, почему она не может летать. Я объяснил ей, что её заперли в клетку для её же блага. Потому что я люблю её. Потому что я хочу, чтобы она была в безопасности.

У меня мурашки по коже. Он видел в них птиц, которых можно поймать, подержать, завладеть ими. Он верил, что оберегает их. Он думал, что совершает нечто благородное. Моё зрение затуманивается, когда я понимаю, что он вообще не видел в них людей.

Я не могу читать дальше. Я роняю дневник, отступая назад, как будто это что — то мерзкое.

— Мы не можем больше ничего трогать, — говорю я группе, мой голос срывается. — Нам нужно уйти и вызвать полицию. Сейчас же.

— Здесь только пять.

Мрачное наблюдение Чейза заставляет меня снова посмотреть на клетки.

— Чёрт, — говорит Коннор. — Да. Ты прав. Одной не хватает.

Я была так сосредоточена на разворачивающемся передо мной кошмаре, что не считала, но теперь, когда я обратила на это внимание, то сразу все поняла. За последнее десятилетие я выучила имена всех жертв, они засели у меня в голове так, что я могла бы назвать их во сне.

С бешено колотящимся сердцем я смотрю на Эверетта.

— Твоей матери здесь нет.

Глава 41

Птица, забывшая, что у неё есть крылья

Наше открытие распространяется по стране как лесной пожар. Крупные телеканалы отправляют своих лучших репортёров в Старлинг, чтобы осветить это дело и рассказать миру о подземелье с птичьими клетками посреди лесов Теннесси.

Куда бы я ни пошла, я чувствую на себе любопытные взгляды и слышу шепот, который резко стихает, когда я вхожу в класс. Несмотря на мои протесты, ФБР провело пресс — конференцию, на которой агенты Фостер и Кульпа приписали мне заслугу в раскрытии преступления. Фостер не преминул присвоить себе часть заслуг, ведь гипноз был его идеей, а мой последний сеанс спровоцировал сон — нет, пробудил воспоминание, которое помогло мне связать карту скворечников с телами.

Эверетт и Никки не ходят в школу с тех пор, как стало известно, что их мать не нашли в подземелье, и с каждым днем все больше теорий выходят из — под контроля. Форумы, новости, подкасты. Все это — постоянный, нервирующий поток домыслов. Некоторые пользователи «Освободите воробьёв» настаивают, что у моего отца наверняка была любовница; другие считают, что Лия Деверо уехала из города и инсценировала собственную смерть.

Моя самая нелюбимая теория — что у Лии и моего отца был роман. Каждый раз, когда я об этом слышу, у меня внутри все переворачивается. Мой отец был убийцей. Чудовищем. Я смирилась с этой мрачной правдой. Но роман... Почему — то мне это кажется неправильным. Кем бы он ни был, я искренне не верю, что он мог так предать мою мать. Он боготворил ее.

С другой стороны, если бы вы спросили меня до того, как мне исполнилось семь лет, я бы тоже не поверила, что он способен на убийство.

Хуже всего то, что мать Эверетта до сих пор не найдена. Мой отец признался, что убил ее. Он предоставил подробности, которые, по словам полиции, мог знать только убийца. Конечно, он солгал о стольких вещах — возможно, он солгал и об этом тоже. Но... зачем?

Я тону в вопросах, на которые нет ответов, когда агент Фостер спрашивает, можем ли мы поговорить.

Мы встречаемся в офисе моей тёти, так как это удобнее, чем ехать в офис ФБР в Нэшвилле. Когда мы садимся за стол Мэгги, Фостер достаёт из чёрной кожаной сумки коричневый кожаный дневник.

— Я подумал, тебе, возможно, захочется взглянуть на это, — говорит он.

У меня замирает сердце. Это тот самый дневник, который я нашла в подземелье отца.

Фостер протягивает его мне через стол с суровым выражением лица.

— Будь осторожна с ним. Его нужно вернуть в качестве улики.

— Понимаю. Спасибо.

Я не могу поверить, что он даёт мне доступ к таким важным уликам. Я касаюсь потёртой кожаной обложки, мои руки слегка дрожат. Я провела так много ночей, так много лет, гадая, кем на самом деле был мой отец. И теперь эта правда лежит здесь, в его собственном почерке.

Я открываю дневник, готовясь к тому, что могу там увидеть. Записи представляют собой смесь аккуратного, выверенного почерка и более небрежного, размашистого, намекающего на что — то более мрачное. Я пролистываю страницы с описанием скворечников, которые он строил, и бесконечными списками видов птиц, за которыми он наблюдал. Значение имеют только те страницы, на которых упоминаются его красивые воробушки.

Его жертвы.

У меня сжимается сердце, когда я читаю о том, как он выслеживал их, начиная с первой жертвы, Лидии Сингх, и заканчивая последней, Анабель Уайт.

А затем... Лия. Тела нет, значит, она не была его жертвой, но она часто упоминается в его дневнике.

Она заходила сегодня, чтобы посмотреть на свой портрет. Она в восторге от того, что сможет подарить его своим детям. Она любит этих детей. Но, думаю, недостаточно сильно. Она наблюдала, как я рисую, и я чувствовал ее присутствие всего в нескольких шагах позади себя. Тихое. Сначала мы не обменялись ни словом. Она была словно призрак — парила рядом, но никогда не задерживалась, то появлялась, то исчезала, словно не хотела задерживаться на одном месте надолго. А потом она заговорила. «Иногда, — сказала она, — мне кажется, что я должна быть где — то в другом месте. Я здесь в ловушке, понимаешь?» Я понял, что она имела в виду. И тогда я увидел, кто она такая. Птица, забывшая, что у нее есть крылья.

Он рисовал её, потому