Thornbird - Эль Кеннеди

что она его попросила. Заказала портрет для своих детей. Должно быть, это и был тот сюрприз из моего воспоминания, понимаю я. Тот, который он хотел, чтобы я держала в секрете.

Зачем ей понадобился портрет? Хотела ли Лия подарить Эверетту и Никки продуманный личный подарок... или что — то, что будет напоминать им о ней?

Проходит несколько страниц, прежде чем он снова упоминает Лию. Его почерк становится более хаотичным, сползая вниз по странице.

Она не заслуживает клетки. Я понимаю это лучше, чем большинство. Ей нужна свобода, а не эти стены и цепи. Я наблюдал, как она борется в ловушке, которую создала сама — семья, жизнь, к которой она чувствовала себя привязанной. И у неё был роман, она призналась мне в этом однажды ночью. Я, конечно, никогда не осуждал её. Я мог думать только о своей жене, о моей Саре, о том, как я был бы разбит, если бы она когда — нибудь отдалилась от меня. Но я не мог винить Лию. Я никогда не осуждаю птиц, которые жаждут вкуса жизни за пределами своих клеток.

Мое сердце бешено колотится, пока я читаю эти странные, почти поэтичные отрывки. С каждой строчкой я словно приоткрываю завесу над тем, каким он был — человеком, который видел в Лии врожденную силу духа и уважал ее, даже когда сам превратился в чудовище.

Я сглатываю и продолжаю читать.

Сегодня она сидела молча, как всегда, неподвижная, как смерть. Наконец она посмотрела на меня и спросила: «Если бы ты мог, ты бы все бросил?» Я ответила, что нет, не смог бы. Не с семьей. Я даже представить себе не могу, что потеряю ее. Но она покачала головой и сказала, что могла бы уйти, если бы только у нее хватило смелости. Сказала, что однажды может исчезнуть, просто раствориться без следа.

Я смотрю на Фостера, который наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица.

— Лия сказала ему, что может уйти, — ошеломлённо говорю я.

— Если мы можем доверять словам твоего отца, то да, похоже, она доверилась ему в желании исчезнуть, возможно, чтобы сбежать от своей жизни.

Я смотрю в дневник, перелистывая другие записи. Большинство из них — маленькие фрагменты, мысли, едва связанные друг с другом, проблески его разума, его тьмы и его увлечения теми, кто хотел большего, чем жизнь, которую они имели. Затем я натыкаюсь на одну последнюю заметку, от которой по спине пробегает холод.

Говорят, что Лия пропала. Я знал, что это должно было случиться; я чувствовал, как она ускользает. Когда мне сказали, я подумал: «Может, она наконец обрела свои крылья».

Я закрываю дневник.

— Если мой отец не убивал её, зачем ему было говорить, что убил? Зачем ему признаваться?

Фостер пожимает плечами.

— Это вопрос на миллион долларов, не так ли? Хотя если ты читала его признание, он никогда не называл имён. После того как первые следователи нашли его рисунки, они надавили на него, попросили объяснить каждую жертву. Он просто сказал: «Я убил их всех». Он говорил расплывчато, почти пренебрежительно. Возможно, он хотел, чтобы они перестали спрашивать. О Лии, по крайней мере. Перестали копаться в её исчезновении.

Я откидываюсь на спинку стула, позволяя его словам осесть. Всё, что нужно было сделать моему отцу, — это сказать эти слова, и они перестали искать Лию. Как будто он дал всем завершение. Или, возможно, понимаю я, разрешение прекратить поиски.

— Что, если он знал, что она планирует уйти? — предполагаю я. — Может, он знал, что она покончила со всем здесь, с Джей — Пи, со своей семьёй, и поэтому позволил им всем думать, что она мертва.

Взгляд Фостера становится задумчивым.

— Это возможно. Из его записей ясно, что она ему нравилась. Возможно, он видел в ней что — то, даже себя. Если она действительно хотела исчезнуть, он мог дать ей это. Сделать это реальным, чтобы никто никогда не пошёл по её следу.

Кусочки пазла плавают в моей голове, каждый из них образует искажённое отражение человека, которого, как мне казалось, я знала. Мой отец, человек, который любил птиц, который говорил мне, что они созданы быть свободными. Он видел что — то в матери Эверетта, что — то дикое и неукротимое. Возможно, он чувствовал к ней что — то, признавал, что она не была создана для жизни в маленьком городке, связанная ролями и обязанностями, которые ей не подходили.

Если мать Эверетта действительно хотела сбежать, то мой отец подарил ей этот побег.

По — своему извращенный подарок.

Вернувшись домой, я застаю Жасмин, застилающую постель в нашей комнате. Я осторожно подхожу к своей кровати и бросаю сумочку на матрас.

— Привет, — нерешительно говорю я.

Она заканчивает надевать наволочку на подушку, затем поворачивается ко мне и говорит:

— Привет.

Выражение ее лица выражает смущение.

Я указываю на её кровать, пытаясь вести себя непринуждённо.

— Ты переезжаешь обратно?

Она кивает.

Затем она стонет. Громко.

— Боже мой, кузина. Я такая стерва, — выпаливает она. — Я настоящая стерва.

Её вспышка застаёт меня врасплох.

— Жас...

— Нет, — перебивает она, переполненная раскаянием, подбегая ко мне и беря мои руки в свои. — Подожди. Мне нужно, чтобы ты посмотрела мне в глаза и увидела, какая я стерва.

Вопреки себе я улыбаюсь.

— Прости, что я тебя игнорировала. Мне так жаль. Я не думаю, что ты психопатка, или что — то из тех ужасных вещей, которые я наговорила тебе на танцах. Я давно хотела извиниться, но не знала как. Мне было так стыдно за свою реакцию.

— Всё нормально, Жас. Я понимаю.

— Просто... это ведь и моя семья тоже, понимаешь? Мне было обидно, что меня исключили из семейной тайны. И я разозлилась. Это ослепило меня и помешало увидеть, что ты тоже жертва во всём этом.

— Нам не следовало скрывать это от тебя, — говорю я ей.

— Нет. Мои родители поступили правильно. Они хотели защитить нас. Я говорила с мамой об этом прошлой ночью. — Жасмин вздыхает. — Она боялась, что травля начнётся снова. В детстве это было так ужасно. Поэтому я понимаю, почему она это скрывала. Прости за всё, Райан.

— Всё хорошо, — снова говорю я.

— И чтобы ты знала, я была рада, что ты рядом. Ты как сестра, которой у меня никогда не было. — Она с надеждой смотрит на меня. — Мы можем начать всё сначала?

— Конечно. — И затем я делаю кое — что,