1958 - Нематрос

В окне парикмахерской приникли к стеклу Байбаков с Горбушей, Жорж, Лида, наверняка в чайной тоже полно наблюдателей, но Ивану было всё равно. Эта тварь хочет сломать ему жизнь, и он не позволит ей этого сделать, даже если придется её убить.

Сука улыбалась.

Иван замахнулся, но его запястье схватил кто-то сильный. Рука будто угодила в тиски. Посмотреть он не успел, потому что получил хлёсткий удар в висок, следом тут же ещё один, и еще. Перед глазами плыло, голова вспыхнула новой болью. Руку всё ещё держали, Иван попытался присесть, прогнуться насколько это было возможным, выкрутить руку, и ему это кое-как удалось. Тело не слушалось, мир вокруг вращался. Он попытался занырнуть под руку, уходя влево, качнул корпусом маятник и увидел, что его противником был Генка. Ну конечно, кто ж ещё?

- Тронешь её хоть пальцем, я сам тебя убью, понял? – зло бросил тот.

- Ты правда не понимаешь? – заорал Иван. – Не понимаешь, кто она?!

- Мне насрать, кто она, я не позволю тебе к ней прикасаться.

Иван бросился на Генку, замахнулся левой рукой наотмашь, отвлекая, а основную силу вложил в апперкот правой, от которого пригнувшийся долговязый не смог увернуться. Правда, подбородок Генки оказался прочным, а руки несравнимо более длинными, и одна из них приложилась Ивану по ребрам. Бок обожгло. Прошли считанные секунды, а глаз уже начал заплывать. Второй! Такими темпами он останется слепым в лучшем случае на несколько ближайших дней.

Иван попытался отпрыгнуть, чтоб подготовить новую атаку, но Генка схватил его за ворот и дёрнул на себя, потом натянул куртку ему на голову и нанес несколько ударов сверху по макушке и затылку. Вспыхнули звёзды. Силы были слишком неравны. Подсечка, и Иван полетел на жёсткий асфальт. Откатился, попробовал встать, но еще будучи на четвереньках, получил сильный удар ногой в живот.

- Я тебя предупредил, - бросил откуда-то из бесконечного далека его лучший друг.

Иван лежал на асфальте, с рассечённой бровью, разбитой губой, явно сломанными ребрами, толком не мог дышать, ловя пока ещё видящим глазом злые холодные капли, которыми бесконечные тучи бомбардировали землю.

Нужно было вставать, во что бы то ни стало, но он только лежал, склонив голову набок, видя, как Генка бережно взял эту суку в наволочке на руки и понес прочь.

Глава 4

Кузьмича Котёночкину навязали самым беспардонным образом.

- А вот вам подходящий завклубом, - представил его Берков. Строительство колхозного дворца культуры подходило к концу, и речь предсказуемо зашла о комплектовании штата. Тут-то дело в свои руки и взял секретарь райкома.

- Это не клуб, это дворец культуры, - поправил его Котёночкин.

- Вы, товарищ Котёнкин. Поняли. Что я имел ввиду. – мгновенно вспыхнул Берков.

- Понять-то понял, - согласился Панас Дмитрич. – Не понял другого – почему я сам не могу распоряжаться кадрами? У меня на это место другой кандидат.

- Вот и хорошо, - потёр руки Берков, - вот и славно. Прекрасно, что мы друг друга поняли. У вас другой кандидат. Вот он и пойдет на другое место.

- Но дворец культуры колхозный, - не сдавался Котёночкин, - а Кузьмич ваш – не колхозный. Он не член артели «Знамя Кубани», отчего же я ему должен отдавать ставку заведующего? И кто ему будет деньги платить – тоже я? На каком основании?

- Вы, товарищ Котёнкин, - обрубил его Берков, - слишком много под себя гребёте. Вот так я думаю. Это что же, если станичники не в колхозе, а, например. На почте. Трудятся. Им кино нельзя смотреть? Или коллектив художественной самодеятельности послушать не дозволено в свободное время? Так выходит по-вашему?

- По-моему выходит, что денег мне райком на дворец культуры не дал ни копейки, всё построено за колхозные, и материалы, и проект, и работников нанимал я лично. А как готово, так сразу хозяйничать желающие в очередь выстроились. Я так не работаю, товарищ Берков.

- Это вы не мне сейчас в лицо. Плюнули. – Побагровел Берков. – Это вы. Партии. В душу. Харкнули!

Маврин слушал молча, то и дело собираясь заступиться за друга, но каждый раз не делая этого.

Разговор случился почти два месяца назад. Вопрос поставили на бюро, проголосовали, Кузьмича по итогам назначили на испытательный срок.

Кузьмич был до невозможности творческим человеком, только бесталанным. И как все творческие люди, лишённые способностей, Кузьмич стремился занять в культурной иерархии административное место повыше. Кроме того, душа его, страдающая, терзаемая искусством, ищущая, и никак не находящая, требовала заглушить боль и мучения. Разумеется, выпивкой. Потому Кузьмич употреблял. Он делал это самозабвенно, регулярно и продолжительно, но всегда умудрялся протрезветь к моменту визита начальства. Было у него чутьё на это дело, потому работником он считался ответственным, перспективным и характеристику в личном деле имел самую что ни на есть положительную, и ещё у него был замечательный баян в состоянии «как новый».

С тех пор прошло почти два месяца. Тело Беркова уже несколько часов плавало где-то вниз по течению третьих Кочетов, тело Кузьмича в пьяном виде лежало на железной шконке, застеленной голым матрасом, Панас Дмитрич Котёночкин спал рядом на диване. Кабинет заведующего дворцом культуры подозрительно напоминал коморку, и находился не в административной части здания, а сзади, за сценой, с непримечательной дверью без вывески. Вообще, у Кузьмича был и другой, главный кабинет, но там было пристанище трезвого Кузьмича. То помещение заведующий не любил, называя слишком официальным, омерзительно парадным и неуютным. Здесь же он мог быть искренним перед совестью, развернуть душу и наполнить внутренности, в общем, быть собой настоящим.

И настоящий Кузьмич после вчерашнего храпел в своей берлоге, насыщая и без того спёртый воздух перегаром. Панас Дмитрич по совету Тамары поставил вчера вечером заведующему клубом самогонки, которую тот тут же приговорил, после чего отбыл на боковую. Зато у Котёночкина в распоряжении было конспиративное помещение. Ночью, после того как расправился с Берковым, он разместил все фашистские боеприпасы внутри большого гипсового бюста Владимира Ильича руки неизвестного мастера Всероссийского кооперативного товарищества «Художник». Бюст был вместительным, особенно вместе с постаментом, в котором удалось разместить большую часть «начинки», и как нельзя лучше подошел для целей Котёночкина.

Следующим шагом, уже под утро, Панас Дмитрич подготовил канистры с соляркой. Главное