Искусственные ужасы - Борис Хантаев

Павел потратил время и продублировал всё на немецком языке – и напишет? Один из ста. А то и меньше. А он нашёл и написал. Это было большой удачей и, возможно, чудом. В такие моменты Павел верил, что они на правильном пути. Хотя через минуту червячок подозрения, что это происки самого Роберта, вылез на секунду, но он отмёл этот вариант. Потому что уже зацепился за то, что теперь их разговор пойдёт в совершенно другом русле. А может, ему и вовсе удастся отговорить Фишера ставить пьесу. Хотя всё это были лишь мечты, мечты. Не нужно спешить вперёд паровоза.

Он, наконец вспомнив, что изначально они придерживались другого плана, поспешил предупредить ребят. Телефон нашёлся под рукой, и он набрал Кате.

– Планы меняются, – сообщил Павел. Лицо от волнения вспотело, а редкие седые волосы прилипли ко лбу и вискам. – Вы где?

– Под его дверью. Только, кажется, его дома нет. Мы уже несколько минут стучим, боюсь, всех соседей перебудим. Я сама хотела тебя набрать.

– Пожалуйста, внимательно выслушай меня. Я только что получил письмо на имейл от Густава.

– Ты серьёзно? Что он написал?

– Не перебивай меня, дай сказать. Он хочет встретиться, и ему нужна наша, – он выделил это голосом, – помощь.

На той стороне послышался взволнованный вздох.

– Поэтому возвращайтесь в машину, снимайте эти балахоны и через пять минут снова постучитесь. А я пока ему отвечу.

– Думаешь, он дома?

– Думаю, да. Просто этот маскарад теперь лишний. Скажешь ему, что вы пришли помочь и что ему нужно поехать с вами. А я буду вас ждать.

Павел отключился и стал не спеша набирать сообщение. Пальцы почти не слушались, но через несколько минут он отправил письмо.

В голове гудело, а ему оставалось только ждать возвращения ребят. В том, что теперь Густав Фишер поедет с ними, он не сомневался.

* * *

Обратная дорога заняла меньше времени, чем до города. А может, Кате это только показалось. После звонка Павла они сделали всё, как он и сказал. Густав открыл им дверь после первого стука, словно давно уже их ждал. Хоть и выглядел слегка обеспокоенным. В жизни Густав Фишер выглядел не так, как на фотографиях. Щуплый мужчина чуть выше среднего роста не производил должного впечатления. Кате его лицо показалось осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Морщины на лбу значительно старили, хотя ему было только слегка за тридцать.

На сказанные слова он лишь кивнул и отступил, позволяя им войти. Они ждали недолго. Густав быстро накинул кардиган, взял плотную папку в руки и, молча затворив дверь квартиры, последовал за ними. Пока они спускались, он не задавал никаких вопросов и только перед тем, как сесть в автомобиль, взволнованно спросил, куда они едут. Ответом ему было: «В безопасное место». И, кажется, он успокоился, хоть и ненадолго. Когда они покинули город, Катя, поглядывая в зеркало заднего вида, заметила, что Густав прикрыл глаза и глубоко задышал. Когда Богдан свернул на тёмный участок дороги, ещё больше отдаляясь от Берлина, Фишер провёл рукой по волосам и закусил губу. А иногда начинал чесать или растирать кожу. Видно было, что волнение то отступало, то накрывало его с новой силой. В конце концов он сплёл пальцы и уставился в окно.

Когда их автомобиль подъехал к дому, Богдан вышел первым, потом – Катя, но Густав так и остался сидеть внутри. Поэтому ей пришлось открыть заднюю дверцу и встретиться с вопрошающим взглядом поднятых на неё глаз: «Уже приехали?» Катя кивнула в ответ на безмолвный вопрос: «Уже».

Он вышел и не спеша последовал за ней, оглядываясь по сторонам. Видимо, пытался оценить обстановку. Ей бы сказать что-то, успокоить его, но она не торопилась. Пусть он лучше побудет какое-то время в неведении. Пока они не убедятся в искренности его намерений.

Они вошли в просторную гостиную, где их уже ждал Павел. Он стоял, опёршись о трость. Алую мантию, которую он надел перед их отъездом, сменили светлые летние брюки и рубашка с коротким рукавом. Богдан быстро сел на диван, скрестив руки перед собой; Катя тут же устроилась рядом.

– Кто вы? – спросил Густав, смотря на них недоверчивым, даже каким-то робким взглядом.

– Здравствуйте, Густав Фишер, – заговорил тихим старческим голосом Павел. – Меня зовут Павел. А это, – он указал рукой в их сторону, – мои друзья, Катерина и Богдан. Мы русские, но это не имеет никакого значения. Я получил ваше письмо, поэтому вы здесь. Хотя, признаться, мы были заинтересованы в этой встрече не меньше вашего. И раз уж вы сами с нами связались, то, думаю, можно перейти сразу к сути.

– Это из-за пьесы? – уточнил он, переступая с ноги на ногу и прижимая к себе папку.

– Не только. Но из-за неё тоже. Вы написали, что напуганы происходящим и хотели бы личной встречи. Давайте присядем, и вы всё нам расскажете. Откуда у вас эта пьеса?

Он опустился в кресло, а Густав неуверенно прошёл к дивану, устроился с краю и, положив папку на колени, повернулся лицом к Павлу.

– Пьеса, пьеса… – Густав судорожно стиснул руки, опустил глаза, стараясь ни на кого не смотреть. – Её мне принёс официант.

– Какой официант? – спросила Катя.

Он открыл рот, собираясь ответить, но сделал паузу, видимо, собираясь с мыслями, а затем заговорил. Сначала очень спокойно, но чем дальше он рассказывал, тем эмоциональнее становилась его речь. Его будто прорвало. Он говорил и говорил. И с его слов складывалась порой хаотичная, но вполне ясная картина. Он описал встречу с официантом в тот злополучный день. Пересказал разговор и даже назвал адрес ресторана. Потом поведал о приходе Ангела поздней ночью и обо всём, что случилось после. Он не забыл упомянуть, в каком состоянии пребывал до того, как получил рукопись пьесы, и как его жизнь изменилась после. Про жуткие видения, сны, которые с каждым днём беспокоили всё больше и больше, но он считал, что это малая плата за возможность поставить что-то поистине великое. Божился, что сглупил и хотел бы всё вернуть. Особенно жену. Что он не виновен в смерти критиков. Что во всём виноваты Ангел и эта пьеса. А он всего лишь творческий человек, не сумевший устоять перед настоящим искусством. Разве в этом есть его вина?

Густав прижал руки к лицу и, склонив голову, прошептал с дрожью в голосе:

– Когда я захотел отказаться, он сказал, что я забываю про самое главное условие: все, кого я знаю, включая моего сына, умрут, если я не поставлю