Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Эта троица, о которой вы говорите с таким пренебрежением, не так проста, как может показаться на первый взгляд, – начал спокойно говорить Официант. – Катя отрезала себе руку, когда ей сделали татуировку с изображением Роберта. Богдан нарисовал его портрет по фотографии – да, он сделал это в паре, но от этого не стал менее талантливым. А что касается Павла… то здесь всё куда интересней. Павел был в замке Роберта, смотрел на его портрет, а когда тот приказал ему покончить с собой, смог противостоять. Он пришёл на собрание его почитателей – на встречу, похожую на эту, – и убил восемь человек. Кто знает, может, он прямо сейчас стоит за этой дверью и ждёт нужного момента, чтобы разом покончить со всеми нами.

Все уставились на входную дверь, которая стала тихонько приоткрываться, как только Официант замолчал. Казалось, все, кто сейчас находился возле бильярда, перестали дышать и даже моргать. Глотки перехватило, спиртное больше не лезло, мир замер. Дверь бара открылась, и в неё вошёл какой-то пьяный бродяга. Все выдохнули с облегчением.

– Что ж, сегодня нам повезло, – заметил Официант. – Этот Павел убил Ибрагима, который должен был стать глазами Роберта, его точно нельзя было трогать. Но Ибрагим смог ему отомстить перед смертью, теперь день жизни у него идёт за год, и сейчас Павел выглядит и чувствует себя как старик. Жить ему осталось недолго.

– То есть эта троица из России – всё-таки антагонисты? – решил уточнить Филипп.

– Я не знаю, – спокойно ответил Официант. – Всё возможно. До кульминации осталось совсем немного.

– Каковы шансы на успех? – поинтересовался Штеффен. – Какова вероятность, что пьеса состоится и Роберт наконец возродится?

Все взгляды были обращены в сторону таинственного парня, который знал больше всех.

– Шансы весьма велики, – улыбнулся Официант. – Пятьдесят процентов за то, что всё получится, таких показателей ещё не бывало. Мы близки к успеху, как никогда прежде. До этого дня нам приходилось довольствоваться в лучшем случае тридцатью процентами, сейчас же шансы на нашу победу и на победу антагонистов равны.

– Воистину, слава Роберту! – прокричал Филипп.

– Слава Роберту! – прокричали ему в ответ.

Бармен и несколько посетителей странно посмотрели в сторону группы, собравшейся у бильярда, но тех это, казалось, совсем не смутило.

– Я хочу вас поблагодарить, – обратилась к Официанту Сильвия. – Вы дали моему сыну Мегиддонский кинжал.

– Дал только потому, что вы меня об этом попросили, – ответил юноша. – И потому, что этот кинжал должен находиться рядом с пьесой. Но я всё так же считаю, что ваш сын был талантлив и без него, ему не стоило обрекать себя на вечное проклятье. Все пытки ада не сравнятся с муками, что ждут того, кто воспользовался кинжалом не по назначению.

– Мой сын был жалким наркоманом. – Сильвия произнесла это с некой грустью в голосе. – Так он хотя бы впишет себя в историю.

– Матери виднее, – с широким оскалом согласился Официант.

– Это правда, что слуги Роберта обретают бессмертие? – внезапно спросил Колин, который позже всех вступил в это сообщество, а потому и знал меньше остальных.

– Правда, – ответил Официант, после чего раскрыл свою папку и достал оттуда длинную и острую серебряную спицу. – Можешь убедиться в этом сам. – Юноша наклонил голову и рукой указал себе на шею.

Колин уже потянулся за спицей, но её перехватил Штеффен.

– Думаю, это лучше сделать мне: я всё-таки врач.

Он воткнул спицу в шею парня, и та прошла насквозь. Из раны тут же потекла кровь – такая же красная, как и у обычного человека. Официант отошёл в сторону, чтобы все почитатели Роберта могли видеть, как из его горла торчит смертельно опасная и длинная иголка. Это увидел и бармен, который мигом выбежал из-за своей стойки.

– Что здесь происходит?! – заорал Рудольф, когда на его глазах парень в залитой кровью рубашке достал из своей шеи спицу и кинул её на пол.

– Тебе не об этом стоит беспокоиться, – спокойно отозвался Официант, пока из его горла фонтанчиком брызгала кровь.

Подойдя к бармену, он достал из-за спины небольшую шкатулку и, открыв её, кое-что тому показал. Это длилось недолго, каких-то несколько секунд, но после этого Рудольф, как ошпаренный, выбежал из бара.

– Что он там увидел? – поинтересовалась Хелен.

– Самую страшную вещь на всём белом свете. Он увидел правду, – ответил Официант.

– Ну а всё-таки, какую именно правду? – спросил Филипп.

– Он увидел, как его девушка даёт в жопу его лучшему другу прямо в этот самый момент. А он хотел ей предложение сделать, но жизнь – боль, поэтому он убьёт друга, убьёт свою девушку, а после воткнёт спицу, что подобрал здесь, себе в шею, и боль закончится навсегда. Но, думаю, на сегодня с меня добрых дел достаточно.

Сцена 4

25 дней до премьеры

За последние дни Густав прошёл все круги ада: смерть жены, разговор с её родителями, которые обвинили его в произошедшем, не пытаясь войти в положение и забывая, что не одни они потеряли родного человека. Потом ворвавшиеся в его дом полицейские, допрос и ужасающие новости, о которых вскоре так или иначе заговорил весь Берлин. И если раньше он с предвкушением читал заметки о пьесе, то теперь ему хотелось навсегда вычеркнуть своё имя и не иметь с кровавой постановкой ничего общего. Но было слишком поздно. Ещё и Ангел, требовавший немедленно вернуться к репетициям, не оставил ему выбора. Страх за сына вытеснил другие чувства, и он продолжил заниматься постановкой, хоть уже и без прежнего энтузиазма. Ну что ему ещё оставалось?

Первая репетиция после предпремьерного показа прошла даже неплохо. Он сказал несколько важных слов, чтобы ни у кого из труппы не возникло сомнений, а вера в то, что они занимаются важным делом, только укрепилась. Хотя у него самого опускались руки. Какое знакомое чувство. Кто бы мог подумать, что раньше они опускались из-за невозможности поставить пьесу, а теперь – от невозможности отказаться от неё. Кто-то определённо перетасовал колоду его жизни, а у него совсем не осталось козырей.

Теперь, когда до премьеры оставался месяц, Густав знал по опыту, в театре предстояло находиться с утра до позднего вечера. Наверное, это к лучшему. Потому что, вернувшись в квартиру, пустую и потерявшую всякие звуки и запахи, Фишер испытал чувство дежавю. Для него будто всё повторялось. Лили снова покинула его – на сей раз уже навсегда. Он взглянул на люстру, точнее, на крюк, свисавший с потолка, потом перевёл взгляд на разбросанные по полу осколки плафонов; он так