Искусственные ужасы - Борис Хантаев

с тем, как ты подведёшь Густава, который поверил в тебя. Сама подумай: до премьеры остался месяц – глупо всё бросать. Я обещаю, что никому больше не позволю тебя обидеть. И, чтобы ты не сомневалась во мне, останусь с тобой до утра в палате.

Наконец-то её взгляд изменился. В голубых глазах загорелось понимание, а ещё – удивление.

– Так и быть, я продолжу играть, – согласилась она. – Но только потому, что ты прав: сейчас глупо всё бросать. Не хочу пожалеть через месяц.

– Вот и отлично. – Адольф отпустил её руку и, поднявшись, подошёл к столику, на котором стоял пакет с купленными для Эмилии вещами. – У меня для тебя… – Он замолчал, наткнувшись взглядом на визитку. На автомате схватил и перевернул её. На обратной стороне над номером прочёл: Гюнтер Кляйн – капитан полиции. Он знал, что Кляйн довольно распространённая фамилия, поэтому не придал этому значения, но всё же поинтересовался:

– Откуда это?

– Совсем забыла. С утра ко мне заходил полицейский.

– Чего он хотел? – насторожился он.

– Узнать, кто меня похитил.

– И что ты ему сказала?

– Ничего. Поэтому он и оставил визитку. Можешь её выбросить, я не собираюсь ему звонить.

* * *

На следующее утро Эмилию выписали. Она чувствовала себя значительно лучше и спокойнее. Брауну всё-таки удалось её убедить, пусть не сразу, но она поверила его словам и обещаниям. Вспомнила, какое отчаяние охватило её на том званом ужине у Ангела, когда она поняла, во что ввязалась. И всё же Адольфу удалось повлиять на неё. Оттолкнуть любые сомнения и страхи, которые лишь пожирали её изнутри. Она не побоялась ему довериться тогда и сделала это снова, потому что он остался и просидел с ней всю ночь. В отличие от Рыжего Чёрта – так Эмилия прозвала кота, который сбежал, стоило ей задремать. Было немного грустно, что Рыжий снова исчез, но она заверила себя: он обязательно вернётся. А потом пришёл Адольф, и стало вроде не так одиноко. Внутри никто больше не пинался – видимо, притаился. А к животу Эмилия в какой-то момент привыкла, будто так всегда и было. К тому же одежда, которую принёс Адольф, пришлась ей впору в нынешнем положении. Она не стала спрашивать, где и когда он её взял, хотя этикетки говорили о том, что всё новое.

Летнее комбинированное платье в стиле кэжуал – белый верх, голубой низ – прекрасно смотрелось на ней. Округлый вырез, короткий рукав, практичная длина идеально подошли к сегодняшней погоде.

Она расчесала волосы и посмотрела в зеркало. Ей бы не помешало нанести макияж, но лишь для того, чтобы подчеркнуть глаза и губы. Хотя в целом она выглядела хорошо. Даже синяки, казалось, пропали, а может, здесь было такое освещение.

Выйдя из ванной комнаты, она направилась к Адольфу, который сидел в кресле и читал газету, но, услышав шаги, сразу убрал её в сторону.

– А я не прогадал с размером, – довольно улыбнулся он, окинув её взглядом.

– Пойдём уже отсюда.

Браун поднялся навстречу, и в этот момент мимо них проскочил кот и начал тереться о ноги Эмилии. Она схватила его на руки и прижала, словно маленького ребёнка, к груди. К её удивлению, Рыжий не вырывался, а лишь уткнулся мокрым носом в подбородок и тихонько замурчал.

– Откуда он здесь? – удивился Адольф.

– Это мой кот. – Эмилия ласково гладила золотистый мех.

– Я не знал, что у тебя есть кот. Ты не похожа на кошатницу.

– Теперь есть, – задумчиво произнесла она, а потом сказала: – Ты вчера говорил, что сможешь защитить меня, если мы будем жить вместе. Давай лучше у меня, мне дома спокойнее.

«Особенно если мертвецы не будут появляться там», – добавила Эмилия мысленно.

– Хорошо, значит, едем к тебе.

Как только они покинули стены больницы, к ним отовсюду заспешили репортёры и фотографы, окружая их. Со всех сторон посыпались вопросы:

– Как вы прокомментируете произошедшее?

– Это правда, что пьесу отменяют?

– Состоится ли пьеса после всех этих ужасных событий?

Эмилия только сильнее прижала к себе кота, боясь, что он, испугавшись такого шума и вспышек фотокамер, попытается сбежать. Отвечать на вопросы она не могла и не хотела, но, почувствовав руку Брауна, приобнявшую её за талию, успокоилась. Этим жестом он словно сказал ей, что сам разберётся со всем этим. И действительно:

– Отвечу вам словами солиста известной британской рок-группы. The show must go on[28], – произнёс он твёрдым голосом. – А теперь извините, нам пора возвращаться к репетициям.

Сцена 3

Встретились как-то в баре «Очень мёртвая лошадь» начальник полиции, хранитель музея, врач и старая дева… Вся эта разношёрстная компания собралась у бильярдного стола, что стоял недалеко от барной стойки. Это всех более чем устраивало. Каждый из собравшихся планировал сегодня изрядно надраться, ведь возможность побыть собой настоящим выпадает нечасто, такие моменты надо ценить. И пусть место было весьма специфическим – бар больше подходил для тусовок байкеров или для собрания бойцовского клуба, музыка играла довольно громко, а некоторые из постоянных посетителей явно не так давно оказались на свободе, – имелся здесь и некий шарм. Будто этот бар создан для тайных встреч группы революционеров, что собираются навсегда изменить устои прогнившего мира. В таких заведениях тебя вряд ли кто-то запомнит, поэтому здесь говорить можно практически обо всём – среди безумцев даже нормальный покажется сумасшедшим.

Над барной стойкой висел небольшой телевизор, по которому шли новости. Всем было на них наплевать, да и музыка перекрывала слова репортёра, пока на экране не засветился самый известный театр Берлина.

– Эй, бармен! Сделай погромче и выключи хоть на секунду эту проклятую музыку! – выкрикнул стоявший у бильярдного стола невысокий, довольно полный мужчина, который только пару часов назад снял полицейскую форму.

Молодой и крепкий парень с длинными волосами, стянутыми в хвост, и бейджем «Рудольф» послушался: он очень нуждался в хороших чаевых, а компания у бильярда много заказывала и, судя по всему, собиралась ещё долго гулять.

Громкость телевизора заметно прибавилась.

– Сегодня после паузы, вызванной массовым самоубийством, снова начались репетиции скандальной «Пьесы без названия», – говорила в микрофон милая репортёрша. – Журналистам вход в театр строго воспрещён, все репетиции проходят за закрытыми дверьми, но нам всё-таки удалось кое-что заснять.

На экране телевизора появилась любительская запись, снятая на камеру мобильного телефона, на ней режиссёр постановки обращался к актёрам и работникам театра:

– Всё, что произошло, просто ужасно, – говорил Густав Фишер. Его лицо, скрытое от камеры, не позволяло зрителям новостей рассмотреть, с каким выражением