Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Будешь за мной везде ходить? – спросила она и подошла к столу. Снова обернулась, но кота уже и след простыл.

«Что за странный кошак? То появляется, то пропадает», – подумала Эмилия и посмотрела на поднос, оставленный медсестрой. Тыквенный суп давно остыл, шпецле[25] с гуляшом выглядел аппетитно, но после всех переживаний и новостей ей уже не хотелось есть. Ещё был овощной салат и кекс с изюмом, который она в итоге съела. Остальное так и осталось на подносе.

Эмилия вернулась в постель, чувствуя некоторую усталость. Эмоционально она была выжата и не готова к завтрашнему дню, а физически иногда ощущала мягкие толчки в животе. Странное чувство, незнакомое. Его нельзя было назвать неприятным, но и бури эмоций оно не вызывало. Просто теперь, хотя Эмилия до конца и не приняла этот факт, внутри неё развивалась новая жизнь, которая подавала сигнал: смотри, я здесь, я живой.

Снова раздалось протяжное и знакомое «мяу». Снизу, задрав голову, на неё внимательно смотрели. Будто спрашивали разрешения.

– Давай уже запрыгивай. – Она похлопала ладонью по постели, и кот, не заставив себя ждать, в ту же минуту оказался рядом с её рукой. Начал ластиться, замурчал и выгнулся от удовольствия, когда она стала гладить его по шёрстке. Тёплой, словно нагретой в лучах солнца. Он сам был как солнце. Ласковый и нежный.

У Эмилии никогда не было животных, но в детстве ей хотелось иметь хоть кого-нибудь. Только у её отца была аллергия на шерсть, а в интернате не позволяли заводить питомцев. Потом была работа и совсем другие заботы. И Эмилия запрятала своё желание далеко, задвинула, как коробку с хламом под кровать. Зато теперь ей вдруг захотелось, и не кого-нибудь, а именно этого рыжего красавца, который, получив порцию ласки, улёгся рядом с ней и умиротворённо затарахтел.

* * *

Нужно ли говорить, что Адольф не находил себе места с тех пор, как Эмилию увезли? Практически утащили у него из-под носа. Средь бела дня. Если бы он пошёл с ней, такого бы не случилось. Поэтому он сразу же позвонил в полицию, описал, что видел. Номер машины, к несчастью, не запомнил, только цвет и марку, и надеялся, что этого будет достаточно. Он взял такси, но, даже не успев доехать до дома, получил звонок. В полиции сообщили, что Эмилию доставили в больницу, и Браун сразу же велел таксисту ехать по другому адресу.

Переступив порог и оказавшись в приёмной, он узнал, что её привезли недавно и пока к ней нельзя. Никому, включая родственников. Поэтому Брауну ничего не оставалось, кроме как убивать время в ожидании.

Стрелка часов медленно ползла по чёрно-белому циферблату. В приёмной была какая-то суета, но он, погружённый в себя, почти ничего не замечал. Он не знал, сколько времени так просидел – кажется, час или два, – прежде чем к нему подошла медсестра. Адольф даже не сразу понял, что обращаются именно к нему. А потом поднял глаза и посмотрел на женщину в белом халате.

– С фрау Ланге сейчас всё в порядке, мы перевезли её в частную палату. Вы её?.. – Медсестра вопросительно на него посмотрела.

– Я её коллега, – скрипя зубами, произнёс он. – Адольф Браун. Что с ней случилось?

– Герр Браун, у неё открылось кровотечение, такое бывает во время беременности, но не переживайте, с ребёнком всё в порядке. – Она переступила с ноги на ногу и уточнила чуть тише: – Я так полагаю, вы отец?

Он кивнул, сам не зная почему. Может, потому что в голове всё спуталось? Игра и реальность. Ведь на сцене он считался отцом ребёнка, которого предстояло родить героине Ланге. Хотя в реальности Адольф понятия не имел, от кого она беременна на самом деле. Он точно был уверен, что у неё нет постоянного мужчины, учитывая, с какой страстью она отдавалась ему тогда. Конечно, Эмилия ему очень нравилась. Она была красива и хороша в постели, хоть это и произошло всего лишь раз.

– Я могу её увидеть?

– Конечно. Только сейчас она спит. И, скорее всего, будет отдыхать до следующего утра. Вы можете побыть с ней какое-то время. Но я вам советую вернуться домой и уже утром навестить её, и да, – добавила она, – лучше будет, если вы захватите чистые вещи.

Адольф хотел видеть Эмилию прямо сейчас, поэтому, разузнав, в какой палате она лежит, поспешил туда. Оказавшись наедине с ней, он долго стоял у постели и разглядывал её. Словно хотел убедиться, что она действительно спит. Её грудь вздымалась в такт дыханию. Ресницы слегка подрагивали. Руки лежали поверх покрывала, и Браун увидел под ним выступающий живот. Ему подумалось, что ещё днём его не было, но всё равно Эмилия выглядела прекрасно – кажется, даже красивее, чем обычно. Лицо бледное, расслабленное, в какой-то степени умиротворённое. Кожа чистая и гладкая, как фарфор, светлые волосы разметались по подушке. Эдакая Аврора во плоти.

Он осторожно погладил её по руке и уже собирался уйти, когда увидел вазу с розами, стоящую на полу. Адольф подошёл и заметил среди бутонов маленький белый, сложенный вдвое квадратик. Вытащил и прочитал: «Беременность Вам к лицу. Ангел».

Он сжал в кулаке хрупкую бумажку и сразу же вышел из палаты.

Прежде чем отправиться домой, Браун зашёл в цветочный магазин, купил букет лилий. Белоснежных, как и её кожа, и передал их через девушку на ресепшене.

На следующий день Адольф проснулся поздно – в половине второго. Он уже давно так не вставал, так как репетиции всегда проходили с утра. Поэтому Браун заказал доставку еды и быстро принял душ. После заварил кофе и в ожидании завтрака, а точнее сказать, обеда, уселся на диван и включил телевизор. Скорее по привычке, как в то время, когда плотно сидел на героине. Он даже не собирался его смотреть, но, отхлебнув кофе, услышал:

– Сегодня мы стали свидетелями первого массового самоубийства со времён тысяча девятьсот сорок пятого года.

Он взглянул на экран и увидел стройного мужчину-репортёра.

– Произошедшее в Деммине в конце Второй мировой войны[26] – это травма. Тяжкий груз прошлого. И если те люди пошли на самоубийство из-за страха перед советскими военными, то что же заставило известных критиков избрать такой путь? Они практически повторили судьбу своих предшественников, – продолжал он. – Рейн Винклер, наиболее влиятельный театральный критик Германии, вчера вечером совершил акт самосожжения на площади Жандарменмаркт[27].

– Жирная свинья, так тебе и надо, – злорадно произнёс Браун, вспоминая, как Винклер прошёлся