Искусственные ужасы - Борис Хантаев

стол рядом с ним. – Но и это ещё не всё. Вы идёте на лекцию профессора Франциска Мореца, после чего профессор так же внезапно исчезает, как и мой брат. Очень странные совпадения, герр Фишер, вам не кажется?

– Я понимаю, как это всё выглядит, но я здесь ни при чём. – Густав старался говорить уверенно, но сам не слышал уверенности в своих словах. Сейчас он думал о сыне и о том, чтобы тот был в максимальной безопасности.

– В вашем доме мы нашли портрет Франциска Мореца, а внизу подпись: «Роберт». Кто, мать его, такой этот Роберт? – спросил капитан полиции.

Совсем близко послышался стук, который Фишер не спутал бы ни с каким другим. Дверь широко открылась, и на пороге появился Ангел с золотой тростью в руках.

– Допрос окончен, – заявил он. – Я адвокат герра Фишера и теперь останусь с ним наедине, а вы отключите все записывающие устройства, чтобы я потом не мог это использовать против вас в суде. Вам всё понятно, Гюнтер Кляйн?

Капитану полиции это не понравилось: адвокат приехал слишком быстро, что не входило в его планы, но он молча покинул комнату, закрыв за собой дверь.

– Вы ещё и адвокат? – в замешательстве спросил Густав.

– У меня много разных специальностей. Когда живёшь так долго, образование становится отдушиной, – заметил Ангел. – Вас скоро отпустят, и вы снова начнёте репетировать как ни в чём не бывало.

– Нет, – покачал он головой, – с меня хватит, моя жена покончила с собой, и все, кто был на показе, тоже. Я расскажу всё, что знаю, полицейским. Во всём виноваты вы и эта чёртова пьеса!

– Кажется, вы стали забываться, герр великий режиссёр. – Ангел наклонился к нему. – Вы сами решили поставить эту пьесу, никто вас не заставлял, я всего лишь дал вам такую возможность. Если бы не ваше желание, я бы никогда к вам не пришёл. И вы забываете самое важное условие, которое было озвучено при нашей первой встрече: если пьеса не будет поставлена в срок, умрут все, кого вы знаете, даже этот капитан полиции – он тоже умрёт. Я уже молчу про вашего сына…

– Заткнись! – злобно крикнул Густав, и слюна брызнула из его рта. – Ты ничего не сделаешь моему мальчику!

– Мне ничего и не нужно делать: всё сделает он. – Ангел отодвинулся от Фишера. – Ты знаешь, о ком я говорю. Роберту всё равно, кого убивать, – таковы условия, их придумал не я. Мне правда жаль твою жену, на званом ужине я сказал ей, чтобы она не приходила на показ, но женщины никогда не слушают мужчин. Роберту было достаточно тридцати трёх жертв, твоя жена умерла зря. Погибнуть должны были только никчёмные критики, которые не понимают настоящего искусства, и это не моя прихоть – это воля Роберта. Всё должно идти по плану, иначе ничего не получится. Тридцать три самоубийцы не такая уж и высокая цена. Если пьеса не состоится, умрёт гораздо больше людей, и твой сын в их числе, Густав. Поэтому хватит страдать по любимой жёнушке; искусство пусть и любит мучеников, но нам надо спешить – начинается финальный акт.

* * *

Практически сразу, как Гюнтер Кляйн покинул допросную комнату, его вызвал к себе в кабинет шеф, а это, как знал капитан, не сулило ничего хорошего.

– Ты отпустишь театрала сразу, как только с ним поговорит адвокат, – приказал невысокий, довольно полный подполковник средних лет с округлым лицом и залысинами на висках.

– Послушай, Филипп, он точно в чём-то замешан. Нам нужно его немного подержать здесь, и я смогу докопаться до истины, – начал уговаривать начальника Гюнтер.

– Капитан, – строго произнёс подполковник, – это не обсуждается, театрал должен выйти на свободу сегодня же. Или ты хочешь снова стать лейтенантом? Так я это легко могу устроить, и мне плевать, что мы ходили в одну академию.

– Я вас понял, – недовольно ответил Гюнтер и, хлопнув дверью, покинул кабинет начальника.

* * *

У Ангела было ещё много дел, и он хотел поскорее покинуть полицейский участок, но его попросил зайти к себе шеф полиции.

– Ну что, твой театрал продолжит ставить пьесу? – спросил подполковник.

– У него нет выбора, – ответил Ангел.

– Я помогаю тебе, только пока наши интересы совпадают, ты же понимаешь это? – спросил он. – Как только пьеса будет поставлена, наши дорожки разойдутся.

– Конечно, Филипп. А ты ещё пишешь свои стишки? – с усмешкой поинтересовался Ангел.

– Пишу во имя Роберта, – ответил тот с гордостью.

Сцена 2

Когда Эмилия открыла глаза, то не сразу поняла, где находится. Неудобный, словно набитый соломой матрас впивался в нежную кожу. Она приподнялась и огляделась. Её окружали мрачные кирпичные стены с единственным маленьким окошечком, через которое едва пробивались тусклые отблески луны. Кроме того, на полу стояло несколько зажжённых свечей, тоже освещающих небольшую комнатку. Длинные и причудливые тени от пламени метались, словно призраки, в импровизированном танце и пугали Эмилию. Кожа моментально покрылась мурашками, а лёгкий сквозняк змеиным языком скользнул по её лодыжкам, всколыхнув подол длинного тёмного платья. И только тут она заметила приоткрытую дверь, сквозь щель которой проникал холодный воздух.

Она хотела скорее покинуть эту комнатку, в которой чувствовала себя самой настоящей пленницей, хотя никто её здесь не удерживал. Она до сих пор не могла понять, где оказалась. Помнила только, как её схватили и затащили в автомобиль. А дальше – темнота.

Эмилия поднялась и, даже не успев сделать шаг, услышала неприятный скрип двери, а потом что-то неведомое толкнуло её, и она снова опустилась на матрас. В комнатку проскользнул невысокий тёмный силуэт. Силуэт не взрослого – ребёнка. Он приблизился к ней, и теперь Эмилия смогла его разглядеть. На вид мальчишке было не больше восьми, может, даже меньше. Прежде светлая рубашка посерела и висела на нём, как на пугале, худые руки и шею покрывали синяки, будто ребёнка сильно хватали или, что хуже, избивали, а измождённое лицо, к её удивлению, ещё не потеряло способности улыбаться. Оно светилось какой-то едва уловимой радостью. Как и его глаза.

– Мамочка. – Он протянул к ней руки, отчего Эмилия тут же отползла назад. – Я так сильно жду момента, когда смогу снова вернуться в этот мир.

Она уставилась на мальчишку, чьи глаза не были похожи на человеческие. Точнее, один из них. Настоящий змеиный глаз, он и завораживал, и пугал одновременно.

– Мамочка, куда же ты? – Он снова потянулся к ней.

– Я не твоя мама! – возразила Эмилия и ещё немного отползла, прижимая колени к животу