Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– Думаешь, я не узнаю свою маму? – спросил мальчишка, чей голос изменился. Он больше не принадлежал ребёнку, в нём зазвучали стальные нотки, предвещавшие беду.

Он забрался к ней на матрас и стал приближаться. А она, как загнанная лань, вжалась в холодную стену. Сердце бешено колотилось, нервная дрожь пробирала с головы до ног. В первую секунду, казалось, Эмилия даже испытала к мальчишке какое-то сострадание, теперь же ничего, кроме ужаса, он в ней не вызывал.

– Мне так холодно, согрей меня. – Голос был просящий и тонкий, как и поначалу. Только больше она ему не верила.

– Пожалуйста, – прошептала Эмилия одними губами.

– Я так голоден, – продолжал он, вцепившись руками в её колени. – Накорми меня!

Она отпихнула мальчишку от своих ног и, соскочив с матраса, бросилась к двери, но та с грохотом захлопнулась прямо перед её носом.

Эмилия, потрясённая и напуганная, застыла, глядя на закрытую дверь, а потом дёрнула её на себя, но та не поддалась. Услышав визг и шорох, она резко обернулась и с ужасом уставилась на открывшуюся перед ней картину.

Ребёнок совершенно спокойно стоял в нескольких шагах от неё, на его губах застыла совсем не дружелюбная улыбка. А за ним, таращась горящими красными глазами, столпились крысы, некоторые из которых продолжали выбираться из разных углов.

– Мамочка, они тоже голодные, – раздалось от стен, и крысы бросились прямо к ней.

Эмилии казалось, что сердце сейчас остановится, и она умрёт на месте. Ужас охватил её душу, так сжал в своих оковах, что ей захотелось бежать и бежать немедленно. От этого мальчишки, от верещащих крыс. Но она не могла сдвинуться с места и только сильнее вжалась в запертую дверь. Лишь отчаянные крики о помощи успели вырваться из груди, а потом она внезапно проснулась. Резко открыла глаза и, тяжело дыша, уставилась на потолок. Волосы прилипли к разгорячённому лицу, сердце колотилось, а в мыслях витали обрывки кошмара. Поэтому Эмилия не сразу поняла, где находится. Ей понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя, успокоиться, выровнять дыхание и осознать, что она лежит на кровати в больничной палате. Но как она тут оказалась?

Последнее, что она помнила… А что она помнила? Эмилия вдруг задумалась: что в её жизни реально, а что – сон? Кажется, они вышли с Брауном из дома Скарлетт. От этого воспоминания её сердце затрепетало. Пальцы коснулись щеки. Кожа гладкая, словно шёлк. Идеальная. Эмилия растянула губы в счастливой улыбке. Её опять накрыло какое-то непередаваемое чувство превосходства.

А потом она вспомнила старика, и настроение её переменилось. Там был ещё кто-то, но почему-то это она помнила плохо. Всё как в тумане. Одно ей не давало покоя – слова старика. Какой-то бред, но ведь в первый раз он оказался прав насчёт её беременности. А может, что-то случилось с её ребёнком, точнее, с зарождающейся в ней новой жизнью, ведь прошло не больше месяца? Это бы объяснило, почему она здесь. Рука на автомате потянулась к животу, и с губ сорвался удивлённый возглас. Эмилия откинула покрывало и увидела, как топорщится ткань больничной пижамы. Её живот значительно округлился. Кажется, даже чересчур для её положения. Эмилию так резко бросило в жар, что на лбу выступили капельки пота, а потом точно так же до самых пяток прошиб озноб. Она уставилась на собственное тело ошалевшими глазами, всё ещё не понимая, как такое возможно. Смотрела несколько секунд, почти не моргая, чувствовала, как паника стремительно, будто снежная лавина, нарастает где-то в глубине груди, заставляя задыхаться. Не выдержав навалившихся эмоций, Эмилия разрыдалась так безудержно и безутешно, что её затрясло. Она продолжала какое-то время заливаться горькими слезами и, размазывая их по лицу, чувствовала себя самым несчастным человеком. Возможно, кто-то был бы счастлив в её ситуации, но только не она. Эмилия ведь думала об аборте, а теперь просто не верила в происходящее. Может, это очередной кошмар? Тогда ей нужно проснуться. И немедленно. Только вот подсознание шептало, что это не сон. Всё реально.

Наконец она утёрла лицо от слёз и оглядела светлую просторную палату. На окнах – полуоткрытые жалюзи, на стене над бежевым небольшим столом панно с белыми цветами. По бокам от него – два больничных кресла. На полу Эмилия заметила два букета, стоящих в высоких прямоугольных вазах. Один с нежными розами, другой с белоснежными лилиями. От них исходил сильный запах, от которого её тут же начало подташнивать. Справа висел маленький телевизор. На тумбочке слева от неё находились две бутылки воды и свежий выпуск газеты Süddeutsche Zeitung[24].

Она села и не спеша свесила ноги с кровати, а потом поднялась. Непривычное ощущение тяжести давило на поясницу, мешало ей стоять на ногах с прежней уверенностью, но она пересилила себя и шаг за шагом пошла. Ей срочно требовался свежий воздух. Подняв полностью жалюзи и открыв окно нараспашку, Эмилия впустила такую желанную прохладу и ласковые лучи солнца. Её палата находилась на первом этаже, на улице была чудесная летняя погода. Постояв какое-то время и подышав, она вернулась на кровать, прихватив газету.

На первой же полосе большими буквами было выведено:

Искусство доводит до самоубийства,

а маленькими подписано:

Закрытый показ нашумевшей пьесы унёс жизни тридцати четырёх человек.

– Не может быть! – вскрикнула Эмилия. Её снова бросило в жар, и она торопливо пролистала газету в поисках нужной страницы. На ней оказалась фотография Густава на фоне театра, а ниже – целая статья:

«Вчера состоялся показ нашумевшей пьесы без названия, на которую были приглашены самые известные критики Германии. Никто не знает, что же разворачивалось на сцене в самом деле, но тем же вечером стало известно о самоубийствах присутствующих на показе.

Также стало известно, что Лили Фишер – жена режиссёра – покинула этот мир, предпочтя мужу и сыну верёвку и вечный покой. Густав Фишер отказался комментировать произошедшее.

Хелен Фукс, ставшая свидетельницей самоубийства мужа, также отказалась давать интервью.

„Он вернулся после премьеры таким воодушевлённым и сказал, что ему нужно побыть одному. Ушёл в комнату. Я даже не сразу поняла, что произошло нечто ужасное. Когда вечером я заглянула к нему, он сидел за своим рабочим столом, голова склонена вниз, а руки… Его бедные свисающие руки были изрезаны, кровь капала прямо на пол! Чудовищная картина!“ – высказалась мать Бенедикта Шеффера».

Там оказалось ещё несколько комментариев от родственников умерших, но