Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

План был так хорош, что спорить с ним особо никому не хотелось, и воины отправились собираться в дорогу, решив выступить завтра на рассвете.

Слепота

В печной трубе завывала вьюга, слюдяные окна заволокло, как глаза Лютого, узором белого инея. Терем стонал, словно ладья на бурной воде. Трещали дрова в печи, хрустели бревна перерубов, рассыхаясь в сухом зимнем воздухе, в углу прошмыгнула мышь или выполз домовой вместе со всеми послушать историю старой няни. Лютый проводил вечер с семьей. Его жене Любаве становилась все хуже, болезнь ее усиливалась. После приезда в Берестов она все больше отдалялась от Лютого, пока не стала совсем чужой. Точно витала где-то далеко и все, что происходило рядом, совсем ее не волновало.

Домочадцы собрались в спальне у кровати больной, и Лютый, измученный заботами, решил отбросить хотя бы на вечер дела и побыть с родными, почувствовать себя просто человеком, у которого есть семья и кров.

В углу горела лучина, давая неровный слабый свет. Ладонь Любавы на ощупь была холодной и ватной, как у куклы. Прикосновение к ней не пробуждало в памяти те времена, когда молодой Изяслав встретил у ручья красивую девушку. Годы жизни, полные заботы, словно выветрили память, и ничего не осталось в голове Лютого, а с приходом слепоты сгорели дрова в очаге его сердца. Потемнело не только перед глазами, но и внутри, в душе. Если бы не Ратмир, который подвел его к постели больной и не сказал, что это его жена, Лютый не был бы уверен, что держит за руку Любаву.

Внезапное понимание своего одиночества, отстраненности от жизни кольнуло разум Лютого острой иглой. Он хотел уже подозвать Ратмира и уйти в другую комнату. Или куда-нибудь еще – хоть на мороз, на улицу, где холод огнем будет жечь щеки и ощущение ледяного огня согреет душу сильнее, чем вялая и теплохладная рука супруги. Но с легким смешком на колени к воеводе забралась младшая дочь. Живая и теплая, она обняла отца за кряжистую, как пень, шею и зарылась в его косматой бороде.

– Тятя, я тебе рисунок нарисовала, жаль, что ты не увидишь. Я тебе расскажу. Он такой на бересте, знаешь, я палочкой рисовала, меня отец Андрей научил и про буквы рассказал. Я нарисовала тебя, и маму, и себя, и Настасью.

В углу слепого глаза защипало. Лютый обхватил двумя огромными ладонями хрупкое тело дочери и прижал к груди, хотел ее подбросить и поймать, играя, как раньше, услышать звонкий смех, но побоялся уронить сослепу. Просто прошелся пальцами по ребрам, отчего Любава весело засмеялась. Потом тихо шепнул в ушко:

– Не шуми, послушай сказку, Светлана хорошо рассказывает.

В спальне снова стало тихо. И старая няня продолжила прерванный воспитанницей рассказ. Лютый, увлеченный своими мыслями, а потом ласками дочери, пропустил начало. Но канва сюжета была ему известна. Древняя страшная сказка, еще из его детства и детства его родителей, как и полагается всем вечерним историям перед сном, да еще и морозной зимой под завывание вьюги, была о детях, оставшихся дома без взрослых. Светлана, мастерица рассказывать, всегда умела подобрать сюжет, подходящий ко времени и месту.

– И вот наступила такая зима. Деревья лопались от мороза, мыши не вылезали из своих нор, рыба дохла в замерзшей реке, а у дровосека голодала семья. За окном третий день бушевала вьюга, и он не мог отправиться в лес, чтобы набрать дров и заработать денег.

Дальше дровосек, который жил бобылем с двумя детьми, не выдержал голодных жалоб своих чад и отправился в лес, быстро скрывшись из виду в густой белой пурге. Самая страшная часть истории разворачивалась после того, как отец не вернулся домой к вечеру. В избу к голодным детям вместе с ночным сумраком начали ломиться призраки, поднятые метелью из преисподней вместе с самой Марой. Призраки искушали детей, стучались в окна, манили их на улицу иллюзией вкусного обеда. Дети стойко держались и жарко топили печь, ждали возвращения отца или наступления утра. Но на пороге их жилища появилась сама Мара.

Ратмир, когда повествование Светланы дошло до вьюги, принялся слушать особенно внимательно. Он этой сказки никогда не слышал, потому что, как и кое-кто еще из дружинников, был из пришлых и в детстве слушал иные истории.

Сказка про страшную колдовскую метель живо напомнила ему рассказ Заряны.

Миловидная дочь кузнеца не давала покоя его воображению. Вечерами и в предрассветных сумерках он вспоминал ее лучезарный взгляд и милый изгиб улыбки, приоткрытый рот, вылетающее из него облачко пара и румянец на красивых скулах. Ратмир не первый день думал, как бы навестить Заряну. В этом не было никакой сложности, а повод можно было легко придумать, обстоятельства вполне способствовали. Но времени не было, ему постоянно приходилось находиться рядом с Лютым. Быть для слепого глазами и руками, связывать воеводу с недоступным для его восприятия миром.

– Ратмир! – Лютый протянул руку в сторону помощника. – Ратмир, помоги встать, спина затекла совсем, да и душно здесь, пойдем воздухом подышим.

Воевода прервал рассказ Светланы на самом интересном месте. Как раз тогда, когда Ратмиру всерьез захотелось узнать, чем все кончится для несчастных детей.

Накинув огромные тулупы, воевода с помощником вышли на высокое крыльцо. Ночь была та еще, выл ветер, кружил снежную крупу, гнал с улицы вьюгой.

– Изяслав Всеволодович, ты знаешь, чем история Светланы закончится? Я эту сказку первый раз слышу, даже интересно стало, словно про нас история.

– Сплюнь, еще чего не хватало! У Светланы все сказки плохо кончаются.

Лютому явно было нехорошо. Ратмир только сейчас, пристально посмотрев на воеводу, увидел что-то нервное в выражении его лица, а по неуверенному движению рук понял, что тому не по себе. Он постарался перевести разговор в другое, более приятное русло:

– Нам бы только эту зиму перезимовать, а там заживем. Сложно на новом месте в период холодов устраиваться.

Лютый промолчал. Может, просто не хотел спешить с ответом. К крыльцу терема подбежала собака. Она появилась, виляя хвостом, из снежной мглы. Встала передними лапами на ступени и, словно в нерешительности, замерла. В зубах она держала здоровую палку и, тревожно скуля, будто протягивала ее людям.

– Что там, Ратмир, собака, что ли?

– Сейчас, Изяслав Всеволодович, погляжу. Да, собака, и в зубах что-то держит, словно нам принесла.

– Пойди погляди, мало ли что.

Воин стал спускаться по ступеням. Собака, немного подождав, бросила к его ногам свою ношу и скрылась в ночи. Ратмир наклонился и поднял с земли оторванную человеческую руку