Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

"Теперь все кончено, – беззвучно шептал его разум. – Все кончено. Все кончено..."

Они поднимались по лестнице. Верцель почувствовал, как его внутренности стянулись в тугой узел. Ледяная вода стекала по спине и скапливалась в желудке. Его мошонка сжалась, как слизняк под увеличительным стеклом, а горячая влага, похожая на кислоту, стекала по лбу и заливала глаза. Они поднимались по лестнице. Он не знал, что это за существа, как они выглядят и как передвигаются. И не хотел знать. Они издавали звуки, которые его уши воспринимали как нереальные, хотя сердце и душа знали, что это не так. Они метались, скользили, порхали, бормотали и выли, как обезумевшие гиены из преисподней. Один из них издавал звуки, похожие на игру на ложках в джазовом оркестре. Он с невероятной скоростью двигался вдоль стены на лестнице, пронесся по коридору в его сторону, за долю секунды проскочил через всю дверь, взбежал на четвертый этаж и вернулся обратно, прежде чем остальные добрались до третьего. От приближения одного из них дрожали стены.

"Я не буду двигаться, – беззвучно молил он себя. – Я не буду кричать. Я не потеряю контроль".

Он молился, чтобы жертвоприношение сработало. Ходили слухи, что иногда кровавые жертвоприношения срабатывали. Верцель вдруг пожалел, что не принес в жертву ребенка – считается, что такие жертвоприношения наиболее эффективны. Но убивать собак было все равно тяжело.

В то время.

Они шли по коридору. Они приближались к его двери. Книги и безделушки, которые вот-вот должны были упасть, сдержали свое обещание: они с грохотом рухнули на пол, разбившись вдребезги, и наполнили комнату эхом выстрелов, которое рикошетом отражалось от стен. Тяжелый комод раскачивался на ножках, как боксерская груша. Кухонный шкаф распахнулся, и тарелки, блюдца, стаканы и чашки полетели в раковину, как хлопушка с петардами. Верцель закричал и обмочился. Он ничего не мог с собой поделать. Пропитка на его джинсах вздулась от влаги, мокрые липкие струйки потекли по бедрам, а рот раскрылся, и весь ужас, который был в его сердце, вырвался наружу в неистовом спазме.

- НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, БОЖЕ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ, О БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ! Я...

В ванной, за заколоченной дверью, спустили воду в унитазе.

- Я... я...

В запертой гардеробной зажегся свет. Послышался звук рвущейся ткани.

- Я...

Что-то зацарапало по стеклу, взвизгнуло и захлопало кожистыми крыльями.

- Я ПРИНЕС ВАМ ЖЕРТВУ! – взревел он. – Я ПРИНЕС ВАМ ЖЕРТВУ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ, О БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТО ВЫ ПОЖЕЛАЕТЕ...

Тишина.

Джейк Верцель откинулся на спинку стула, у него перехватило дыхание. Комната перестала трястись. Ничего не двигалось. Ничего не падало. Из ванной не доносилось ни звука.

Из гардеробной тоже. Из окон. Из коридора. Верцель не дышал добрых тридцать секунд, не смея поверить в происходящее.

Тишина.

Затем он медленно, прерывисто выдохнул. Мускулы на его лице дрогнули, уголки рта приподнялись в улыбке. Он позволил бесполезному пистолету 45-го калибра болтаться на одном пальце, как украшению на искусственной елке.

Потом он начал плакать.

И Боже, было ли когда-нибудь приятно плакать, выплескивать все сдерживаемые эмоции, радоваться и упиваться тем фактом, что он был жив! Он был жив! И не осталось ни звука, чтобы преследовать его, кроме безумного смешения его собственных слез и смеха, перемежаемого звуками устойчивого... Кап... Кап... Кап...

От чего? Он засмеялся и снова заплакал. Возможно, это были набухшие слезы, падающие ему на ноги. Возможно, это была моча, которая все еще стекала по его ногам. Видит бог, за последние несколько минут он вылил столько жидкости, что хватило бы на любое количество...

Кап... Кап... Кап...

Звук доносился откуда-то сверху.

Он открыл глаза.

В комнате стало темно.

Кап... Кап... Кап...

Он поднял глаза.

В центре потолка, прямо над его головой, на лампочке в четверть дюйма толщиной виднелась кровь. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как крошечная голубая искорка вспыхнула на нити накаливания, а затем лампочка взорвалась, осыпав его кровью и осколками стекла. И наступила полная темнота. Верцель взвизгнул и упал на пол, уткнувшись в него руками и коленями. Осколки пробили его одежду и кожу, вонзились в тело и остались там, как пчелиные жала. Он взвыл и перевернулся. Его спина горела от боли. Спустилась вода в унитазе. Из-под двери гардеробной пробился свет. Что-то заскребло когтями по оконному стеклу снаружи. И из дыры в стене за плитой, которую он забыл заделать, донесся прерывистый стрекот ползущей по стене твари. Она с грохотом неслась на него, словно наркоман с парой шприцев, и он едва успел прицелиться из пистолета 45-го калибра в сторону источника звука и выстрелить. В дульном пламени он увидел, как ползучая тварь вывернулась наизнанку и забрызгала кровью всю кухню. А потом снова стало темно, совсем темно. Перед глазами заплясали пятна. В ушах зашумело от шипения плавящегося металла, когда внутренности ползучей твари прожгли дыры в духовке, холодильнике "Фриджидайр"...

Нет.

Не совсем темно. В камине что-то двигалось. Он видел это сквозь щели между досками – красное, желтое и оранжевое, как пламя. Но ярче. Плотнее. И оно двигалось.

Пара крошечных огненных рук просунулась между досками. Дерево затрещало и почернело от их прикосновения. В щель просунулась крошечная голова. Она уставилась на него.

И вдруг Вертцель понял, почему больше не будет ни пластиковых масок, ни рваных простыней с прорезями для глаз, ни бородавок, ни шрамов, ни крови из лаборатории. Не будет старого доброго Хэллоуина. Внезапно он понял, зачем они пришли. Они наблюдали и ждали очень, очень долго. Они видели, как Церковь высокомерно шествовала по земле, подстраивая под себя старые языческие праздники, стирая и унифицируя все смыслы, а на их место ставя бессмыслицу. И хотя для них столетия пролетали как секунды, ожидание все равно затянулось. Там, где когда-то ступали по земле Великие Темные, теперь стояли "Колчак: Ночной Сталкер", и "Каспер: Дружелюбное Привидение". Они насмотрелись на дерьмовые фильмы. Они начитались дерьмовых книг. Они видели, как их самих превращали в вялого Белу Лугоши и Джеймса Арнесса с рыжей шевелюрой, слышали, как слишком много плохих актеров коверкали заклинания и вызывали демонов, которые не смогли бы отогнать блох от розовоносого кролика. Хуже всего было то, что они видели, как канун Дня всех святых превратился в ритуал для напыщенных младенцев, как их славные