Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

просто слишком долго умирает. В памяти Рика всплывают образы дергающейся собаки. Он отгоняет их, морщась. Бездомный слегка вздрагивает во сне, словно тоже их увидел. Затем он затихает. Рик закрывает глаза, призывая силу. Он сосредотачивается, направляя ее через кончики пальцев. И шепчет слова, обращаясь к человеку-козлу:

- Спи, – нежно шепчет он. – Спи.

Это занимает всего мгновение. Рик отдергивает руки, выпрямляется и оборачивается. Краем сознания он слышит, как машина несется по Бродвею в его сторону. Он идет по Шестой авеню, не оглядываясь. Статуи стоят на страже, ничего не замечая. Во рту все еще стоит мерзкий привкус, но с этим Рик, по крайней мере, смирился. Пройдет еще несколько часов, прежде чем кто-нибудь заметит, что измученное дыхание человека-козла прекратилось.

Во сне он снова видит дергающуюся собаку, скулящую в луже грязи и крови. Он чувствует бешеное биение ее крошечного сердца, влажное хриплое дыхание ее легких так же отчетливо, как капли дождя, падающие ему на голову. Позади него папаша роется в багажнике в поисках чего-то. Семилетний Рики идет по следам на шоссе к обочине, где стоит их машина. Папаша достает что-то длинное и блестящее. И в миллионный раз Рики видит, как его отец мрачно приближается к нему. Холодное, застывшее лицо. Монтировка. В миллионный раз Рики видит огромную тень, нависшую над ним, и папу, возвышающегося над ним, как Бог над собакой и мальчиком. Он слышит громовой голос, приказывающий ему отойти в сторону. Он чувствует, что подчиняется. И видит, как холодная сталь описывает сверкающую дугу, свистя на ветру и под дождем. Он видит, как покрытый шерстью череп раскалывается надвое, а кровавые ошметки разлетаются во все стороны. Крик нарастает, как и миллион раз до этого, и в последний момент, прежде чем отвернуться и уйти, прихватив с собой жареных моллюсков и колу "Ходжо", Рики замечает, что рука отца до самого запястья покрыта блестящей темной жидкостью.

- Все в порядке, – слышит он голос отца. – Я не мог просто оставить его там, Рики, понимаешь? Он страдал.

Массивные руки опускаются, хватают его за плечи, и справа на него обрушивается приторно-сладкий запах смерти, который впитывается в его футболку и будет преследовать его вечно.

- Я должен был избавить его от мучений, – доносится до него папин голос издалека, и он чувствует, как его начинает уносить прочь...

Вскоре после того, как Ричарду Хейлу исполнилось девять лет, он обнаружил в себе эту способность. Их кот Том разорвал воробья в клочья и оставил его истекать кровью на заднем дворе. Ричард отогнал Тома и поднял бедную птичку, мгновенно почувствовав, что смерть уже близко, как кинжал. Даже спустя полтора года он все еще живо помнил смерть собаки. Когда он услышал из гостиной громкий папин смех, тоненький голосок, который он узнал как свой собственный, сказал:

- Только не на этот раз. Только не так.

Он усыпил птицу, не прилагая никаких усилий, с помощью этого простого заклинания. Это настолько потрясло его, что он, едва дыша, выбросил воробья в лес за домом и на целый час ушел куда глаза глядят. Когда он вернулся домой, папа отшлепал его, но он не сказал ни слова о том, что произошло. Он никому об этом не рассказывал. В младших и старших классах он был одним из тех тихих ребят, о которых никто ничего не знал. Конечно, он тусовался с теми, кто любил повеселиться, но чаще всего сидел в одиночестве у стереосистемы, пока другие играли на гитаре, шутили, дрались или лапали друг друга в укромных уголках. Когда разговор заходил о спиритических досках, НЛО, реинкарнации и космических концепциях, навеянных наркотиками, он отворачивался, и на его лице читалась боль. После окончания школы он поступил в Нью-Йоркский университет, где собирался изучать медицину. Лето в Виллидже стало для него удивительным опытом, одновременно пугающим и воодушевляющим: он и представить себе не мог, что человечество может взлететь так высоко или пасть так низко. Он был потрясен близостью к знаменитостям, знаменитым местам и тысячам людей, стремившихся попасть в этот блестящий круг. А еще там были бомжи. Они шаркали ногами, волочили за собой обломки своей жизни в пакетах из-под продуктов, смотрели пустыми глазами на невидимые вещи и рассказывали одни и те же истории снова и снова.

Даже при ярком солнечном свете, в хорошую погоду, от них по спине бежали мурашки. Их было так много. Их присутствие не давало ему покоя. Иногда у него слегка покалывало кончики пальцев. Он старался не думать об этом.

Он устроился санитаром в Медицинский центр Нью-Йоркского университета. Начались занятия, и он с головой погрузился в учебу. Он заводил друзей, ходил на вечеринки, познавал радости и горести любви. И, лавируя между блеском и разрухой, Рик почувствовал, как внутри него что-то формируется. Еще не до конца. Но скоро будет готово.

Он никому об этом не рассказывал. И никогда не использовал свою силу. Но когда по больничным коридорам мимо него везли изуродованные тела жертв несчастных случаев и нападений, он молился о том, чтобы у него появилась возможность что-то сделать. А когда ему сообщали, что кто-то тихо умер во сне, он испытывал странное ликование: его охватывал восторг от осознания того, что жестокая судьба не смогла навязать ему страдания и продлить их. А потом наступила его первая зима в Нью-Йорке, а вместе с ней пришло понимание своего предназначения.

Как во сне. Как во сне. Он завернул за угол, слегка подвыпивший, пошатываясь на холодном ночном ветру... и чуть не споткнулся о старуху на тротуаре. Он застыл на месте и уставился на нее: кожа, бледная, как мел, в свете бледно-голубого фонаря, тонкая, как папиросная бумага, едва прикрывающая кости; тонкая, рваная куртка, едва прикрывающая тело. И почувствовал, как по кончикам пальцев побежало покалывание. Ему потребовалось сорок пять минут, чтобы собраться с духом, и почти две недели, чтобы прийти в себя. Но сам процесс занял всего мгновение.

Она была первой.

Потом были и другие. Всегда были другие. Рик обнаружил, что со временем ему стало легче. Боль и чувство вины притупились, уступив место ощущению... Чего? Назовем это долгом. Назовем это целью. Назовем это холодной решимостью. Это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что у него оставалось, если уж на то пошло.

И больше никого не было. И, похоже, не предвиделось. Так что он забирал их одного за другим. Освобождал от