Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп

Чудик с мучительным криком нажимает на спусковой крючок, и мозги Гарри вылетают из его головы, разлетаясь жирными бесформенными комками по обеим сторонам разбитого лобового стекла. Гарри дергается, как марионетка с обрезанными нитями, и падает на руль, забрызгивая кровью приборную панель. Но свет в его глазах не гаснет. У Чудика есть несколько секунд, чтобы насладиться этим зрелищем. А потом все меняется. И мужчина на заднем сиденье начинает кричать...

Бетти Стоун просыпается с первыми лучами солнца. Она слегка постанывает, мучимая дурным сном, приснившимся ей глубокой ночью. Она пытается вспомнить, что ей снилось, но ничего не выходит. Без сомнения, что-то про Гарри. Ей всегда снятся сны про Гарри. Она, конечно же, одна в двуспальной кровати. Для Бетти Стоун это не новость. Она не спеша встает, накидывает старый халат на свое стареющее тело, идет в ванную, а потом на кухню. Она варит кофе, а потом принимается за грязную посуду.

"Так было всегда, – размышляет она, все еще слегка заторможенная. – Кажется, так было всегда".

Кажется, прошла целая вечность. Бетти Стоун выпивает чашку кофе, смотрит "Доброе утро, Америка", а потом переключается на какой-то документальный фильм о природе. Время идет, час за часом. Затем она идет проверять почту. Несколько счетов. Счета приходят всегда, всегда. Они приходят так же неотвратимо, как смерть и налоги, – каждый месяц. Слава богу, она еще в состоянии их оплачивать. Письмо от сестры из Вермонта. Слава богу, что есть Лоретта. Она стала регулярно писать с тех пор, как... с тех пор, как... И, конечно же, там лежит белый конверт. Белый конверт, полный денег. Чистый белый конверт, который лежит в почтовом ящике каждый день с тех пор, как... с тех пор, как Гарри был убит, застрелен в голову в своем паршивом такси в ту ужасную, проклятую, разрушившую все мечты ночь... "Сколько времени прошло? – думает она, пытаясь вспомнить дату, отсчитывая дни одиночества. – Сколько времени прошло? – спрашивает она себя. – Три месяца, – приходит ответ. Три месяца. И каждый день приходят деньги. Я не знаю, откуда они. И не знаю, кого за это благодарить..."

Бетти долго стоит у почтового ящика.

На углу 34-й улицы и Пятой авеню, напротив Эмпайр-стейт-билдинг, стоит женщина. Она провела один из лучших дней в своей жизни, осматривая миллион и одну достопримечательность печально известного Большого Яблока. Вернувшись с вершины, где когда-то стоял сам Кинг-Конг, она глубоко вдыхает пропитанный пылью воздух и размышляет, что делать дальше. Куда пойти, что предпринять? Она еще не решила, когда по Пятой авеню в ее сторону едет такси.

"Что ж, надо куда-то ехать", – решительно заявляет она и машет таксисту.

Машина плавно останавливается перед ней. Она лучезарно улыбается водителю и запрыгивает на заднее сиденье, перешагнув через смятую газету "Нью-Йорк Пост", на развороте которой написано:

УЖАСНОЕ УБИЙСТВО В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ:

Сегодня прохожие с ужасом обнаружили изуродованное тело молодого человека на углу 110-й улицы и Вест-Сентрал-Парк. Полиция назвала это одним из самых жестоких убийств века.

"Это было ужасно, – сказал офицер Глен Рорк, который первым расследовал преступление. – Казалось, что все кости в его теле переломаны..."

- Прекрасный день, правда? – говорит женщина сзади.

"Она хорошая", – думает Гарри, кивая в знак согласия.

Он это чувствует. Гарри благодарит Бога за то, что всё ещё может чувствовать. Это облегчает долгую поездку.

СПИ

(1982)

04:27 утра. Улицы, голые и мерцающие в полумраке, покрыты инеем. На фоне серой стены спит человек-козел. Рик наблюдает за ним, взвешивая все за и против. Больше никого нет.

Рик не может оторвать взгляд от ног человека-козла. Там, внизу, завелось что-то мерзкое... какая-то черная, раздувшаяся, отвратительная гниль, от которой уже не спасти. Такие ноги какой-нибудь врач из лучших побуждений хотел бы ампутировать, потому что то, что поселилось там, внизу, медленно, но верно проберется в его внутренности. Массивное тело почернеет и сморщится, глаза выпучатся, и в ночи раздастся последний нечленораздельный крик, похожий на блеяние козла, полный агонии...

"И, конечно, рядом никого не будет", – размышляет Рик, оглядывая 34-ю улицу в поисках хоть каких-то признаков жизни.

Над Геральд-сквер два листа старой газеты кружатся в призрачном танце на ветру; судьба какого-то бродяги их совершенно не интересует. И статуи, как всегда, на своих местах. Вечно бдительные, с копьями и в доспехах. Вечно смотрящие в другую сторону.

Там же, где и человек-козел, находятся голуби.

Больные. Бездомные. Медленно умирающие. Рик с минуту наблюдал за тем, как они ковыляют, нелепо взмахивая крыльями и клюя землю в поисках пропитания.

"Радуйтесь, что не бухаете, как он", – мысленно советует он им.

Затем затягивается сигаретой и оглядывается на голые, изуродованные ноги человека-козла. Он спит, прислонившись к серой стене у входа на лестницу, ведущую в метро. Там ему было бы теплее, но, видимо, он просто не смог спуститься. Из-под его куртки торчит горлышко пустой бутылки, а на тротуаре перед ним застыла тонкая лужица чего-то. Он храпит, и его храп сопровождается бульканьем слюны. Рик устало вздыхает и присаживается на корточки перед ним.

- Значит, остаемся только мы с тобой, верно?

Риторический вопрос. Человек-козел не отвечает.

- Только ты и я, дружище, – подтверждает Рик, кивая.

Человек-козел продолжает храпеть, не обращая на него внимания. Руки Рика слегка дрожат. Ему хотелось бы верить, что это просто от холода. Он подносит сигарету к губам, чтобы затянуться в последний раз, и она чуть не выскальзывает у него из пальцев. На вкус как дерьмо. Он тушит окурок о бордюр, засовывает его в задний карман, убедившись, что он погас, и возвращается к своим делам.

В прошлые зимы, когда наступала ночь, Рик впадал в ступор, как типичный либерал, и рассуждал о морали, пока тикали опасные секунды. Но годы закалили его, наполнили холодной решимостью. Правильно это или нет, но он сделает это.

Сейчас. Пока никто не пришел и пока человек-козел не проснулся. Как и всегда. Рик быстро растирает замерзшие руки, вытирает тонкую струйку слизи о рукав зимней куртки. Затем он протягивает руку... медленно, очень медленно... и кладет ее на спутанную серую шевелюру бездомного. Сначала он, как и всегда, прислушивается, не раздастся ли хоть какой-то намек на надежду. Он не удивляется, не обнаружив ничего: спасать нечего. Только бормочущие голоса. Рик с самого первого раза, когда увидел, как человек-козел ревет на углу улицы, ревет в пустоту, понял, что он