1958 - Нематрос

бросился тушить пожар. Кузьмич тоже схватил огнетушитель, но только один – извините, грыжа – однако, по предназначению использовать не стал, а просто сжимал его в руках, как младенца, и пялился на творящуюся катастрофу.

Увидев Кузьмича, Иван подполз к нему и схватил за огнетушитель, однако тот, находясь в состоянии аффекта, отпускать добычу не собирался, только крепче сжимая прохладный красный баллон. Говорить с ним было бесполезно, да Иван и не смог бы, поэтому пришлось дать завдворцом по морде. Тот обиженно посмотрел на Ивана, но руки разжал. Никаноров, обняв огнетушитель нерабочей рукой, второй выдернул чеку, даванул на рычаг и направил сопло на портьеру. Он ничего уже не видел, закрыв лицо рукавом, просто лупил порошковой струёй в танцующее пламя, сам танцуя с огнетушителем. Котёночкин за его спиной схватил Кузьмича и потащил к выходу.

Иван понимал, что двумя огнетушителями с пожаром не справиться, и нужно уходить. Подобравшись в полуприседе к мужчине на другой стороне сцены, он пихнул того в спину. Нужно было сказать ему, что пожарная команда уже в пути, что здесь и сейчас они сделали что могли, и пора выбираться отсюда, но в эпицентре возгорания со сломанной челюстью, одной рукой и опухшим лицом, через три слоя мокрой ткани он мог делать что угодно, только не говорить.

Герой повернулся к нему, встретившись с Иваном взглядом. Замер на миг. Мужчины узнали друг друга, хотя Гера для мужчины был ещё совсем юн, хоть и не по годам горд. Иван кивнул в сторону выхода, отбросил пустой огнетушитель и показал освободившейся рукой, что нужно уходить. Герман тоже был «пуст», он бросил отчаянный взгляд по сторонам, назад, где ещё недавно сидел Кузьмич, а сейчас было девственно чисто, и неприязненно кивнул Ивану – уходим.

Мы часто планируем неосуществимое.

С потолка рухнула огромная поперечная балка, по касательной задев Ивана и Германа, раскидав обоих, с грохотом завалившись на сцену.

Никаноров не потерял сознание. За этот день он сам уже давно перестал удивляться тому насколько живучим оказался, и что «гвозди бы делать из этих людей» было заранее взято Тихоновым из его будущей биографии. Осторожно повернул голову – движение привычно отозвалось дикой болью. Герман не шевелился. Иван мысленно поблагодарил судьбу за то, что балка не разделила их по разные стороны, иначе он ничего бы уже не смог сделать. А так он мог ползти. Мог схватить лежащего пацана за ворот одной рукой и пытаться тащить. Сцепив зубы, не сдерживая непослушных слез, оставляющих белые борозды на прокопчённых щеках, истошно рыча, на этот треклятый огонь, на весь мир, на себя, он упорно тащил Геру к краю сцены. Ступени уже полыхали, пришлось спускаться посередине, в зал. Метровая высота была для них сейчас сродни Казбеку. Иван крепко обнял Геру, подкатился к самому краю, и, не разжимая руки, перевалился вниз. Вес пацана удержал его, и Иван почти встал на ноги. Затем, подставив спину, стащил со сцены Геру, и они вдвоём завалились на пол.

Иван слышал, как где-то бесконечно далеко, у входа, послышался топот ног и почти сразу следом голова Ивана Никанорова поехала куда-то прочь, сознание затуманилось, и в этот раз, кажется, насовсем. Его глаза были открыты, насколько можно было считать таковыми, но он ничего не видел. В горле и груди пекло так, будто их прямо сейчас лудили. Даже совсем неглубокий вдох дался ему с огромным трудом. Герман не приходил в себя. Ивану вспомнилось отчего-то, как он вцепился в тонущую Настю тогда, в бушующей реке. Так же он не мог разжать пальцев сейчас и отпустить этого мальчика. Он человек, а человек не может поступить иначе. Вслепую он попробовал тащить Геру дальше, но пришедшая темнота не отпускала его. Иван не понимал, в сознании ли он, и движется ли вообще, или это уже видение, а он умер. Где-то совсем рядом раздался голос, но слова были неразличимы. Ему привиделось лицо Лиды, такое милое и круглое с ямочками на щеках и широко распахнутыми зелёными глазами. Она была серьёзной и сосредоточенной. Она была живой. Звала его, а он только крепче сжимал пальцы.

Он не отпустит.

Он не отступит.

Глава 12

Марьяна сидела на холодной земле, обняв колени и прижав их груди. Майя больше не долбилась в дверь, затихла, но Марьяна знала, что она там. Просто стоит за тонким полотном из плохо сколоченных досок и смотрит. Она ждёт.

Это конец, бежать некуда, времени тоже почти не осталось. Из того, что Марьяна знала, следовало, что эта тварь идёт к своей могиле. И что, когда это случится, она заберёт её тело навсегда. И что Витя умрёт в чуждом ему времени, так далеко от неё, что не добраться никаким транспортом. И что эта его глупая, виноватая улыбка вполоборота – последнее, что видела она, а её саркастический, стыдящийся взгляд через мутное, заляпанное насекомыми лобовое стекло – то, какой он запомнит её. Им не прожить долгую счастливую жизнь, не нарожать детей, не окружить себя внуками и даже не быть похороненными рядом. Ну, с похоронами, допустим ладно, они всё равно собирались кремироваться и быть развеянными над морем, но всего остального ей было жаль.

Кто дал этой суке право распоряжаться чужими жизнями? Эта никчёмная потусторонняя тварь не получит желаемого. Не сегодня. Никогда.

Но что Марьяна могла сделать теперь? У неё был единственный шанс застать суку врасплох и распорядиться своей жизнью. Она это шанс благополучно упустила, расплескав последние остатки сил. Этот выстрел ушёл в молоко. Теперь тварь всегда начеку, она сильна, гораздо сильнее Марьяны, и время тоже на её стороне. Гнетущая безысходность тяжело навалилась на плечи, парализуя, сковывая сознание, убивая последнюю искру, связывавшую с реальностью, делавшую её человеком.

Ну уж нет, она не будет сидеть в хлипком сарае, ставшем последним тюремным пристанищем. Она не затравленный зверёк, которому оградили свободу флажками. Если умереть, то не на коленях. Марьяна медленно поднялась. В её глазах не было ярости, злости или показной решимости, её лицо не искривила гримаса ненависти и готовности сражаться до последней капли крови. Это была та Марьяна, которой она всегда хотела стать, невозмутимо спокойная, каждое движение которой наполнено достоинством и подлинным благородством. Наверное, так бы поднималась на эшафот законная королева. Она плавно направилась к двери, слышала, как существо за дверью напряглось в