Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Я дёрнулась от грохота – мимо нашего дома проехал камневоз, дом, как всегда, вздрогнул эхом. Я захлопнула книжку. И решила, что если мне суждено умереть в Карелии этим летом, то точно не от змей или местных причуд, а просто, чёрт его возьми, от страха. Затея с озером уже не казалась мне такой классной.

Пиликнул телефон. Сообщение со знакомого номера – от Макса (записывать этот номер я не стала, чтобы не палиться перед папой – запомнила наизусть). Внутри: «Ты помнишь про встречу? Принеси с собой что-нибудь необычное – мне тут сказали, что у твоей бабушки в доме спрятаны горы сокровищ».

Да уж. Он был прав, помимо книг о странных безносых рыбах, на чердаке бабушка хранила старую посуду, зеркало, которому сто лет в обед, иконы, старый проигрыватель, картину императорской четы бог весть каких времён. Но тащить что-то от ба?

Я глянула в окно – на приступочке у блеклого дома курил дядя Гена. Он дымил и смотрел в мою сторону. Дымил и смотрел на меня. Чёрт, я совсем не была готова к истории, в которую сама себя запихала.

Я резко села на пол и затаила дыхание. Раз, два, три, четыре – выдох. И набрала сообщение Максу: «Да, окей. Но тебе это будет дорого стоить».

* * *

Лестница заскрипела. Как и всегда, звонко, будто ей было больно от каждого шага. Семь ступеней, поворот, ещё семь ступеней, глухие хрустящие шаги по коридорчику в комнатушку, где сидела я. Дверь открылась, я вздрогнула.

На пороге появился папа. С голым торсом, в коротких шортах, весь блестящий. Видимо, опять колол дрова. Я за секунду сменила испуганное лицо на раздражённое.

– Ты думаешь здесь отсидеться до конца каникул?

– Прекрасный вариант. Времена нынче неспокойные. – Я фыркнула.

– Предлагаю тебе спуститься в дом и заняться делом. Полы, пылесос, например. Спроси у бабушки, чем можно поразвлечься тем, кому нельзя на озеро.

Я промолчала. Стряхнула невидимую пыль с коленей и отвела глаза к окну.

– Я ясно сказал?

– А можно хотя бы иногда со мной разговаривать по-другому? Пап, мне жаль, что я тебя расстроила. Но мне тоже надо набить свои шишки. Наделать своих ошибок. Самой. Не сейчас, так когда?

– Повзрослей. Тогда, может, и буду говорить с тобой по-другому.

– Так повзрослела уже, пап.

– Чего? Ты всё ещё треплешься? А ну-ка марш вниз. Встала – и вперёд за пылесосом.

Мне стало очень обидно. Хотелось, чтобы он исчез. Хотелось его проучить, поддеть, наказать.

Я всё ещё сидела на полу, поэтому заметила на папиной ноге небольшую рану ниже колена – будто следы змеиного укуса. Прямо на папином старом шраме. Сколько помню, у него всегда было это светлое бугристое пятно, похожее на Японию. Сантиметров десять в длину. Когда-то он отчаянно пытался его свести, втирал кучу ядовитых мазей, ходил по врачам – всё было без толку. Только чувствительность на этом месте пропала. Вот, видимо, и сейчас не заметил, как порезался или накололся о что-то. Или отхватил укус.

Я не стала спрашивать. Резко встала и со злым «Дай пройти» пролетела мимо. По хрустящим половицам, а потом по стонущим ступеням. Мимо кладовки и выхода в туалет-пристрой. В жилую часть дома.

* * *

В этом доме я многое любила (если убрать надзирающего папу и добавить компьютер). Что ни предмет, то какая-то память. Вон открытка с колокольчиком – я посылала её письмом, когда мне было лет пять. Вон кассета с любимым фильмом «Двое. Я и моя тень». Вон сервиз в серванте – бабушка привезла из Чехословакии за год до военных действий. Вон полки с фотоальбомами – какие-то из блеклых фото были отмечены пятидесятыми и даже сороковыми годами. Старые книги, пластинки «Мелодия» высокой стопкой. Ковёр с металлическими значками на стене – вон олимпийский мишка, вон значок с XX съезда КПСС. Комод, где, если покопаться, можно было найти сарафаны, в которых бабушка ходила в школу, и, конечно, рейтузы, футболки и халаты всех цветов и размеров – для гостей любого пола и объёма.

Бабушка переехала в этот дом в конце 1950-х из своего Ешлозера. Дом уже стоял. Сколько ему лет сейчас – поди догадайся. Прежние хозяева всё своё увезли с собой, и бабушкин отец сам сколотил всю мебель: и комод этот, и буфет на кухне, сервант, шкафы, кресла, стулья, стол. Оттого всё здесь казалось особенно живым, объёмным, значимым. Если забыть про то, что меня привозили сюда вместо нормальных каникул и оставляли без друзей и компьютера, то меня тут многое могло увлечь – вот только не приборка.

Когда я зашла, ба была в маленькой комнате – засовывала в старый магнитофон кассету «Мираж». Защёлкнула кассетник, нажала на кнопку. Музыка будто резко вывернула с просёлочной дороги на асфальт – раз, и въехала в нужные ноты: «Завтра улечу в солнечное лето». Песня старая, но мне нравилась.

Впервые я услышала её здесь же – лет в пять. Была сильная гроза: небо то вспыхивало, то громыхало, и бабушка учила считать, далеко ли это от нас. Молния – раз, два, три – раскат грома. Это близко. Ба убегала на чердак отключать рубильники. На окно она ставила банку с молоком – приговаривала, что коровье молоко отпугивало молнию. Задёргивала шторы, волосы себе и нам покрывала косынками – это тоже была защита от молний. И мы заползали под стол. И сидели, а бабушка рассказывала страшилки про местную стихию. А потом всё кончалось – так же внезапно. И папа врубал на полную громкость ту самую «Завтра улечу в солнечное лето». Вся наша сторона деревни слышала. И это была такая радость. Будто всё зло ушло – мы это пережили, мы победили. В деревне всегда это чувствовалось острее, на нерве, как в последний раз. Кажется, я понимала это уже тогда – в свои пять. Каждой клеткой чувствовала. И страх грозы, и радостную солнечную духоту после.

Так и сейчас я слышала в этой песне хороший знак:

Только никому я не дам ответа,

Тихо лишь тебе я прошепчу:

Завтра улечу в солнечное лето,

Буду делать всё, что захочу.

Бабушка шла вдоль подоконников, поливая свои двадцать оттенков герани тёмно-коричневой смесью из заварочного чайника. И подпевала группе «Мираж» – чуть медленнее, не попадая в ритм, нараспев, как старые застольные песни.

Я подошла к ней, обняла