Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

дёрнули. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Четвёртый гараж был открыт. Молясь, чтобы Макс был не там, и задыхаясь, я заглянула внутрь. Сгорбленный тощий мужик вытаскивал синюю лодку. Я дёрнулась так, что чуть не упала.

– Господи, дядя Гена, вы?! Что вы здесь делаете?! Это ваш гараж?

– Тебе чё надо? Я на рыбалку.

– Но вы же… Возьмите меня! Пожалуйста! Мне очень надо уплыть вот прямо сейчас.

Он осмотрел меня с головы до ног. Застрял на руках – видимо, заметил кровь. Потом посмотрел, как будто сквозь меня.

– От него бежишь?

– Где?

Я обернулась и увидела Макса. Нога перевязана футболкой. Торс голый. Метрах в двухстах от нас. Вынырнул из леса и сокращал дорогу по берегу. Чёрт!

– Дядя Гена, может, у вас есть ружьё, нож, что-нибудь?

– Сдурела? Ты что натворила? Он тебя убивать идёт, что ли?

– Дядя Гена, нет! Тут другое, я объясню. Пожалуйста!

– Мне не интересно. Я тебе сегодня уже помог вроде.

Да что с ним не так? На секунду я даже допустила мысль, что эти двое заодно. Но тут же подошла к нему ближе, вытянула напряжённые руки вдоль тела, широко раскрыла рот и заорала. С рыком.

Он спокойно поднял на меня глаза:

– Видишь там сапоги в углу? Хватай. И вон тот мешок. И прыгай в лодку. Но только болтай поменьше, договорились?

Я схватила тяжеленный мешок – литров на пятьдесят, – закинула в него сапоги. Обернулась – дядя Гена уже вбежал в воду по колено, проталкивая лодку глубже. Я еле подняла мешок на плечо и побежала к нему. Вода ледяная – обожгла забитые горячие ноги, вмиг пропитала джинсы и кроссовки. Я перебросила мешок через борт и залезла следом. Дядя Гена залез через пару секунд и схватил вёсла. Мы отплыли.

Перед глазами стоял пустой берег, открытый лодочный гараж на фоне соснового леса. И Макс. Он зашёл в воду по щиколотку, немного наклонился, положил ладонь на рану. Улыбнулся и крикнул:

– Я тебя запомнил!

Я сделала кадр.

* * *

До этого вечера я ни разу не сидела в лодке – приятного в этом было мало. Берег отдалялся, дно тоже. Лодка покачивалась – подступала лёгкая тошнота. Долго ли мы будем плыть и куда – я не знала. Как и то, почему здесь дядя Гена, как я попаду домой и что делать, если по возвращении я натолкнусь на Макса.

Я растирала холодные ноги.

Дядя Гена молчал. Он затянул мешок, защёлкнув его застёжкой-трезубцем, и снова взялся за вёсла. Странный, никогда раньше до этого вечера я не замечала, насколько. Но правды ради, я вообще ничего не замечала. Мне про него было всё понятно: алкоголик, пропащая душа. Какая, к чёрту, могла быть рыбалка? Он никогда не приносил рыбу. Куда он поплыл на ночь глядя? Почему он ничего не спрашивал? Что в том мешке?

Голову пекло изнутри – от мыслей. Я ничего не слышала: ни всплесков волн, ни чаек, ни трения вёсел о борта лодки. Страх бил по вискам. Время остановилось. Мы плыли вглубь озера в неизвестном направлении. На ночь глядя. Всё дальше и дальше от деревни.

– Мы можем причалить? Я бы хотела сойти. Бабушка с папой меня потеряют.

– Нет.

– Почему?

– Потому что, если тебе нужно на берег, нехер было лезть в лодку.

Чёрт. Что за вечер?!

Я заставляла себя медленно вдыхать, считать до четырёх и так же медленно выдыхать. Постепенно становилось всё равно. Я устала. Я устала бежать, устала из себя кого-то изображать, чтобы понравиться придурку Максу, устала бодаться с папой, устала от этой Карелии и деревни, где сны про покойников всегда сбываются.

Телефон поймал связь – пришло сообщение от Лизы: «Варь, я звонила на домашний – твоя бабушка сказала, что ты с дядей Геной. Будь аккуратней. Мне кажется, он имеет какое-то отношение к истории со змеями. Или даже с утонувшими девочками».

Голова опять зашумела. А что, если это он убил тех девчонок? Но не могла же я словить такое комбо за один вечер. И главное, всё по своей вине.

– Вы странный. Вы мне про ветки-обрубыши сказали – пригодилось.

– Я ничего не говорю просто так.

– Вы знали, что я иду к этому Максу?

– Помнишь, я просил тебя болтать поменьше?

Озеро было тихим-тихим. Ветра уже почти не было. Солнце висело над горизонтом, но я знала, что это обманка – оно ещё долго не упадёт в воду. Летом в Карелии закат длится долго-долго, а как случится, почти сразу переходит в рассвет. По крайней мере, так говорила бабушка. Самой встречать рассвет мне ещё не приходилось.

Дядя Гена подкурил. Очень кинематографично, уверенно, увесисто. А дальше грёб, грёб и грёб, не прерываясь, не касаясь руками сигареты – чтобы стряхнуть пепел, дёргал её зубами. Сигарета потрескивала. Я достала фотоаппарат.

– Можно я вас сфотографирую?

– Зачем? – спросил он сквозь зубы, так и не вынимая курева.

– Я, оказывается, вас совсем не знала. А тут на фоне озера вы такой, каким мне больше хотелось бы вас запомнить, чем в образе конченого алкоголика.

Он глухо засмеялся, перебивая смех кашлем и чуть не выронив сигарету. Кивнул и повернулся в профиль. Я сделала кадр: светлый карельский вечер, жилистые худые руки и шея, замученное старое худое лицо, светлые глаза, красная шапка на макушке, сигарета, зажатая в зубах, с красными угольками на другом конце.

Телефон периодически ловил сеть – буквально секунд на пятнадцать, – сразу приходили сообщения от Макса: шуточки и нелепые пожелания доброй ночи. Я сжимала челюсти от злости. Я вляпалась, плыла дальше и вляпывалась ещё сильнее.

* * *

Лодка замедлилась и сменила направление. Я не сразу заметила, что мы причаливаем: это был то ли остров, то ли полуостров. Из воды повсюду торчали камни – побольше да поменьше. Никакого привычного песчаного берега, сразу за камнями – густой сосновый лес. А прямо перед ним, чуть левее, буквально на самом краю между озером и лесом – высокая железная красная башня (вся из балок, как металлический электрический столб, только без боковых треугольников). Забытое богом место – ни осколков, ни мешков с мусором, ни пространства для пикника. Никакого признака жизни – только зелень, вода и камни.

– Надевай кроссовки, иначе все ноги изрежешь, берег тут плохой. На ключи – это от хижины. Возьми мешок и дуй отсюда. Хижина вон там, метрах в пяти от берега. Как в лес зайдёшь, посмотри налево, сразу