Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

двух, пяти, пятнадцати метрах от берега. Я убрала ложку в задний карман штанов, чтобы успеть схватиться за ветку, если оступлюсь, закатала рукава большого свитера и убрала волосы в хвост. «Хоть бы только не прийти слишком быстро в то же место, откуда вышла. Только бы не обнаружить, что остров (если это остров) совсем крохотный и совсем-совсем ничей». Я слышала про такие на Ладоге. Там даже комары не водились – здесь, к слову, тоже.

Пейзаж особенно не менялся – только берег: где-то шириной в два камня, а в некоторых местах расстилался метров на шесть в ширину. Словно каменный причал или декоративная каменная поляна.

В одном месте я заметила, что лес поредел, и чуть заглянула поглубже за деревья. Землю там так же устилали камни – большие и маленькие, почти все покрытые зелёным и серым мхом. Никаких тебе привычных кустарников. Всё, что выше мха, – сухое. Тут же в паре метров от берега я увидела тёмно-серую каменную стену.

Стена. В лесу.

Словно заброшенная двухэтажка посреди дикого леса. Только без дверей и окон. Стена была такого же цвета, как камни – тёмно-зелёная, мшистая – из массивных плит. Я так и замерла на месте шагах в двадцати от неё, такой громоздкой, – такая маленькая.

Каменоломня, как в бабушкиной деревне? Решила, что работали там такие же суровые мужики, только отшельники. Если это так, то им точно не стоит знать о моём существовании: шестнадцатилетней девчушки из маленькой хибарки. Проломить стену в моё убежище было раз плюнуть. Вскрыть простейший замок – раз плюнуть. Напасть и победить – раз плюнуть. Зачем – а чёрт его знает. В этой Карелии много ли кто мог чего объяснить?

Я встала вплотную к толстой сосне. Смотрела, как свет раскрашивал стену и играл бликами от воды. Я вспомнила про змей – в деревне сейчас они покрыли бы все каменистые поверхности. Лежали бы клубками и грелись. А тут их не было. Поднялся ветер. По привычке я подняла голову вверх – посмотреть, как качаются верхушки высоких сосен.

За стеной кто-то запел. Или завыл. Я быстро присела и зажала себе рот, чтобы не завизжать. Ветер снова зашумел в соснах. Показалось? Я развернулась – мысленно проложила маршрут по пологим камням на рубеже леса и озера и со всей дури бросилась к домику. Первые метров тридцать – не оборачиваясь. Дальше оборачивалась раз в пару секунд – никого, ничего.

Я прыгала с камня на камень, всё так же не забегая в лес и стараясь чуть замирать в прыжке, чтобы приземляться невесомо, неслышно, насколько это было возможно в огромных сапогах.

Добежав до красной железной вышки, я резко свернула, сканируя пространство вокруг. Никого? Или за каждой сосной меня уже кто-то ждал? Мне не хватало воздуха, от страха и разгулявшегося воображения в глазах мутнело. Я схватила палку, приставленную к двери, бросила её в сторону, запрыгнула в дом и потом ещё долго стояла, просто держа дверь за ручку, изо всех сил упираясь ногами в пол. Никто за мной не гнался, никто не пытался открыть дверь. Тут было так же тихо и спокойно, как часом раньше. Я взяла ключ со стола и закрыла дверь на замок. Села на кровать. Задёрнула шторку и прислушалась. Озеро мягко шумело, потрескивали сосны, громко стучало сердце.

* * *

Открыла сумку – проверить телефон. Связи не было, батареи осталось процентов двадцать. Выключила. Заметила в сумке бабушкину тетрадь и впервые открыла на самое начало. Надо было отвлечься.

Ну здравствуй, Варя. Надеюсь, эта тетрадь попадёт к тебе вовремя. На этих страницах я буду оставлять крупицы моей памяти. Детство после войны, нашу деревню и деревенские чудеса, смерть близких, жизнь в соседстве с природой. Пугать тебя не хочу, но примирить с жизнью – возможно. Я не писатель: что вспомню, то и запишу. Урывками, заметками. Запутаешься – ты уж прости старую. И пойми меня: страшно, что умру, а все мои истории – вместе со мной. А тут, глядишь, продлю о себе память. И тебе пригожусь.

Зная бабушку, я приготовилась, что это будет тетрадь, пропитанная потом и кровью. Ну, была не была. Я взяла со стола печенье, устроилась поудобнее на кровати и стала читать.

Начну с себя. Я родилась в 1939 году – за полгода до начала Второй мировой войны, за девять месяцев до войны Советов с Финляндией, за два года с лихом до Великой Отечественной войны. Я была старшая из детей. Уже после меня появились остальные братья и сёстры, и нас стало пятеро, шестеро (это уже после всех войн), потом снова пятеро – младший, Толенька, прожил меньше всех. Потом ещё был Петька, но ему тоже короткая жизнь досталась.

Мама кем только не работала, чтобы нас прокормить. Была и конюхом, и прачкой (стирала постельное бельё для рабочих вербованных), и уборщицей, и в колхозе работала за копейки. Успевала нас обстирывать и обшивать. И везде наводила порядок, в какой бы дом, келью или барак нас ни заносило: тут же клеила самые простые обои, устраивала цветы и занавески на окнах, полы были всегда натёрты голиком и песком. Всегда вручную были заготовлены дрова и сено.

В то время женщины совсем о себе не думали: выше всегда стояли мужчины, дети, работа, государство. Жертвовать собой и ставить крест на своих интересах тогда было нормой. Времена такие. Вот и наша мама ничего не знала, кроме труда. Даже в школе не училась – работала нянькой у одной учительницы, так та и выучила её грамоте. После такой “школы“ мама с божьей помощью поступила на курсы медсестёр. Чудо. Билет в лучшую жизнь. Но толку? Работать по специальности не дали – совсем юную, без документов и без вопросов отправили на лесозаготовки. Там они и познакомились с отцом.

Я представляла бабушкину интонацию – так и читала, нараспев. Добавляя её мелодичное «авой-вой».

Отец всю жизнь (до, между и после фронтовых лет) проработал с лесом: валил и сплавлял. Так было нужно государству. А ведь он мог куда больше: был печник, строитель, мебельщик, пилостав, ремонтник обуви, стекольщик. Одним словом, знал и умел сладить со всей мужской (да и не мужской) работой. Мог и корову подоить, и обед сготовить. Мастер на все руки. Иногда даже брал в руки кисти, рисовал – до сих пор на чердаке лежат его портреты Ленина и Сталина, на праздники сочинял