Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Дядь Ген, мне здесь страшно. Не по мне это всё. Тут ни электричества, ни туалета хотя бы уж деревянного, ни водопровода. Да какой водопровод – и колодца-то нет.

– Ну вода-то есть. Я же оставил – видела, сколько банок в доме? Все с родниковой водой. В прошлые приезды натаскал – тут неподалёку уж больно хороший родник: вода там настоящая, вкусная. А что до остальной ерунды, по мне так: чем проще, тем лучше. Никаких электричеств не надо – природа всё, что действительно человеку нужно, всё даёт. Щедро даёт. Не на что жаловаться.

– Да уж точно! Вы меня одну – одну! – со всей этой природой оставили, одну с вашим лесом. А я не деревенская, мне тут не место. Я от каждого шороха шугаюсь.

– Здесь никого нет. – Он прокашлялся.

– Да что вы?

– Здесь никого нет. А в соседней деревне минус ещё одна девчонка твоего возраста. Тоже утонула рядом с пляжем. И опять никто никого не видел. Только бледное тело у берега рано утром. Что интересно: гематома на ноге, будто держал кто-то. Как думаешь, водяной или маньяк у нас завёлся?

По телу прошла пугливая дрожь, желудок сжался. Как же меня это достало! Меня злила ухмылка дяди Гены, злил его медленный равнодушный выдох сигаретного дыма, эти тощие длинные старые руки, этот забытый богом маяк, тёмный лес и берег, усеянный камнями, эти истории. Я набрала полные лёгкие воздуха и заверещала в сторону зелёной горы:

– Грёбаная Каре-е-е-е-ели-и-и-я-я-я-я! А-а-а-а-а-а-а-а! Бе-е-е-еси-ит!

Дядя Гена подошёл сзади, неожиданно и очень нелепо приобнял меня за плечи:

– Тихо ты. Ну тихо. Midä metsäh kirguat, sen metsy vastua, знаешь? Что в лес крикнешь, тем лес и ответит. Поговорка местная, не слышала, что ли?

– Вы её знали, ту девчонку, которая утонула? Ну или её родителей, бабушек, дедушек?

– Какая разница. Это северные деревни – здесь все свои. И даже ты со своей крикливой башкой и тощими ногами. Не хотелось бы однажды вынимать из воды твоё хрупкое бледно-зелёное тельце. Ну, вразумела?

Он отвернулся. Немного помолчав, монотонно прохрипел:

– Но не видно у реки той края. На исходе лошадиных сил вдруг заржали кони, возражая тем, кто в океане их топил. Кони шли на дно и ржали, ржали. Все на дно покуда не пошли. Вот и всё. А всё-таки мне жаль их – рыжих, не увидевших земли. – И замолк.

Я знала это стихотворение – мы читали его в школе в четвёртом классе. Я тогда долго-долго из-за него плакала: животных как-то всегда охотнее жалела, чем людей. Но вот же старый хрен, умный он, что ли? Не совсем потерянный алкаш? Уж больно умело он вставил эти строки сейчас – хорошо вязалось с водной смертью трёх девчонок. В горле стало сухо.

* * *

Мы спустились с маяка молча – я заметно тряслась, слезая следом за ним, переступая ровно по тем же ступеням. Как встали на бетонную плиту, дядя Гена предложил хлебнуть спирту из его фляжки (вот ведь, на поясе с собой нёс: ножичек да спирт свой вонючий). Я согласилась. По телу тут же прошла волна обжигающей горечи – обида и испуг немного отпустили. Дядя Гена сделал большой глоток вслед за мной, дёрнул плечами и грудью и шумно резко выдохнул:

– А, хорошо-о!

– Дядь Ген, спрошу кой-чего.

– Валяй.

– Я вдоль озера дошла до какой-то стены большой. Почти у воды. Тёмно-серое такое, всё во мху. Дом чей или древняя постройка для страшных ритуалов – не знаю уже что думать. Вон в ту сторону если идти. Это что?

– А, испугалась? Это всего-то финские укрепления. Финны же тут всё оккупировали до 1944 года. Это их убежище…

– В смысле оккупировали?

– Так ведь карельский фронт проходил по Онеге. Здесь тоже нашим солдатам территории пришлось возвращать. Не знала?

– Ну я никогда не интересовалась просто. А финны-то что – они вас от немцев защищали? Тут же север, болота – кто сюда пойдёт?

Дядя Гена шлёпнул себя ладонью по лбу. Посмотрел в небо и прошептал:

– Тьфу ты, городская башка. Прости её, господи, – посмотрел мне в глаза, громко выдохнул и, упёршись руками в бёдра, присел на большой валун. Я села на валун напротив.

– Ладно. Рассказываю один раз. А ты наматывай – это тебе не фотографии твои щёлкать, это история. Наша. И твоя тоже. Сложись всё чуть меньше в нашу пользу, тебя бы не было на этом свете. Как дело-то было? Там сначала наши на них попёрли. Зимняя война, слышала такое? В ней ещё твой прадед участвовал. Там СССР атаковал Финляндию и в итоге захватил большой кусок территории себе. Ну и наши соседи остались недовольны. В ночь на 1 июля 1941 года финские войска перешли границу СССР. И нет, не для того, чтобы защищать Карелию от немцев – они заодно с ними были, против нас, получается. Тамошний финский маршал отдал приказ: освободить земли карелов.

Я хотела было перебить, но он, видно, понял:

– От русских освободить, Варь. Против русских не только немцы воевали в Великую Отечественную. Вот финны, например, хотели присоединить себе земли, где есть хоть какие-то финно-угорские народы. Получается, с лета сорок первого на всех направлениях нашего фронта шли бои. Где-то жестокие, кровавые, где-то так – для виду. И если карелам и вепсам приходилось сколько-то легче (они для финнов были свои, родненькие), то русским доставалось.

Я улыбнулась. Было ощущение, что он просто хотел примазаться к чужой войне. Мол, тоже хлебнул. Но дядя Гена расправил мою улыбку одним предложением:

– В нашем регионе четырнадцать концлагерей было. В Петрозаводске – шесть. Почти весь город обнесли колючей проволокой. Простых мирных жителей – не солдат, Варь, – избивали резиновыми плётками и ивовыми прутьями по голому телу. И неважно, кто перед ними – ребёнок, старуха, девушка или молодой пацан. Это вообще у них самое любимое было – порка. Пороли до потери сознания. Могли попроще: лишить скудного пайка на три дня, бросить в карцер. Даже кого не трогали (хотя не уверен, что такие были), тем тоже досталось. Про эксперименты, газовые камеры и жуткие пытки, как у немцев над евреями, – про это я тебе не скажу, не знаю. Вроде не было. Но люди умирали собственной смертью: от кори, тифа, куриной слепоты, голода, цинги да и просто расстройства желудка. По утрам по лагерю ехала телега – собирала тех, кто помер за