Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

– Да блин, дядь Ген, а если всё-таки укусит? Бывают же случаи.

– Укусит так укусит. Вон укусила же… – Он прокашлялся (продолжать не захотел, скрывал что-то). – Наши гадюки не опасные, Варь. У них не то чтобы очень смертельные дозы. Противоядие в местных больницах есть (ну почти во всех). Доберёшься в больницу за сутки – не пострадаешь. Рука два дня поболит (ну три-четыре), и всё. Меня кусали – я не раз это проходил. И вон живее живых.

– Так здесь, вот конкретно здесь, они есть?

– Здесь нет. Раньше были. В укреплении всегда их было полно. Внутри мокро и темно, снаружи можно хорошо прогреться на солнце – то, что им и нужно. Десятками раньше их насчитывали в том месте. А сейчас нет. Здесь вообще зверей последнее время не видно. Будто ушли все куда-то.

– К нам в деревню?

– Видимо. Уходят от чего-то.

– От чего?

– Ну ты тарахтелка. А я почём знаю? Ты про Тунгусский метеорит слыхала?

– Ага.

– Что ага? Чего слышала?

– Ну что упал где-то в Сибири много лет назад.

– Упал, ну. Лет сто назад. И бахнул взрыв, как от бомбы. Звук слышали аж за тысячу километров. Взрывная волна, море леса в лёжку, пожары. А ведь животные всё знали, всё чуяли заранее. И смотри, как интересно: покинули эти места за две недели до взрыва. Может, и у нас в этом карельском лесу чего-то чуют и уходят на безопасное расстояние: змеи – в нашу деревню, медведи – в лес по соседству, лисы – за ними, волки – на полуостров за холмом. Я нынче передачу смотрел как раз про этот метеорит в Сибири. Говорили, что кому-то из местных провидцев сны особые снились. Мол, на Землю в том месте сойдёт бог огня. Кто-то поверил – перекочевал подальше и спасся. Кто-то не поверил – сгинул. Как тебе такое?

– А здесь у вас есть кто из провидцев? Прояснить бы. А то ерунда какая-то получается: вы меня привезли туда, откуда всё живое уходит.

– Я привёз тебя туда, где нет змей. Про Сибирь просто так наболтал – к слову пришлось. Нет змей, нет медведей, запомнила?

– Да запомнила, запомнила.

Я отправилась в подполье за морковью на перекус – взяла три штуки. Дальше мы долго сидели молча. Я несколько раз бегала к сундуку за одёжкой (то за тужуркой, то за шапкой), дядя Гена от свитера отмахнулся – уже привык выживать со своим нулевым содержанием жира в организме.

Ели тоже молча. Если не считать причмокиваний, хлюпаний и швырканий, с которыми ел дядя Гена. Что-что, а это высокое старое тощее тело умело есть с удовольствием и смаком.

После горячей жирной наваристой похлёбки у меня закрутило живот. Внутри всё заворчало, забурлило – даже дядя Гена услышал.

– А, вона чё. Вот что значит еда на свежем воздухе – организм работает с ней чётко. – Он посмеялся и проводил меня до холмика метрах в двадцати от хижины. Там за валуном и соснами стоял ну точно трон – деревянное кресло-скворечник под деревянным навесом, накрытым плёнкой. Дядя Гена указал мне кистью на рулон бумаги (под самым «потолком») и ушёл на берег.

Пожалуй, это был единственный момент на этом краю света, когда я обрадовалась, что меня оставили одну. Дело пошло быстро, звонко, легко. Когда вернулась, дядя Гена снова курил – довольный, спокойный, расслабленный. Дым поднимался вверх, заслоняя загорелое лицо. Сморщенная кожа на месте щёк проваливалась внутрь, как в яму, при каждом вдохе.

– Дядь Ген, слушайте, а всё-таки, может, я могу поплыть сегодня с вами обратно?

– Нет.

– Но что я здесь делаю? Скажите, в конце концов.

– Сторожишь мою хижину.

– От кого?

– Оттого, кто пострашнее медведей и змей.

– Ну спасибо. Вот теперь, оставив меня с этой информацией, самое время вам и валить. Отлично! Просто супер!

– Варвар, если боишься чего живого – нет его здесь. Одна ты будешь. Не пищи. – Он посмотрел немного с презрением. – А если страшно, сиди в доме, закройся. Для туалета ведро какое приспособь. Еды тебе хватит – котелок с собой забери внутрь. А завтра приплыву снова. Даю установку: не умереть со страху до завтра, ладно?

– Ладно. Можно вас приобнять? Дело не в вас, не думайте даже, я просто по человеческому теплу соскучилась.

– Тебе это точно надо? – Он немного скривился.

– Надо.

Он опустил руки по швам, я прижалась к нему и приобняла. Через пару секунд он похлопал меня по спине – хотя бы так. И ушёл в лес. А я полезла на маяк, чтобы смотреть, как он уплывает. И плакать – мне опять стало очень себя жаль. Ну неужели меня никто не ищет?

* * *

Дверь на ключ. Вёдра с водой на порог (как препятствие для того, кто пострашнее медведей, да и просто для успокоения души), нож на столик у кровати, острая ложка под подушку. Я залезла под одеяло с бабушкиным дневником и фонарём (не хотела, чтобы «кто-то не знаю кто» увидел свет в окошке хижины). И принялась читать.

Монастырь, где мы жили, стоял в живописном месте. В прошедшем времени. Так как деревни Ешлозеро больше нет. Как сейчас помню, добротные бревенчатые дома – больше двухэтажные, по четыре окна на фасаде. С дворами и сеновалами – по обе стороны реки. Почти в каждом дворе были качели: у кого – доска на цепях, у кого – огромные, из брёвен и полубрёвен, такие, что быка на сидушке могли выдержать. А дети залезали чуть ли не впятером и летали выше крыш. Помню родник за два километра от нашего дома. Мы ходили к нему за водой на чай. Вода в нём была вкусная, настоящая – сейчас даже в колодцах не такая.

На той же стороне жила баба Анна, папина мачеха. Баба Анна, как фокусник, пекла блины, очень тонкие, на большой сковороде. Наливала поварёшкой жидкое тесто, а как подрумянится – подкидывала, блин переворачивался в воздухе и приземлялся ровно туда, откуда взлетел. Затем, ещё немного подержав сковороду перед огнём русской печки, одним движением руки мгновенно снимала блин. На столе росла стопка больших (как нонешние ваши пиццы), но тонких-тонких блинов, и мы тут же их лопали – со сметаной из глиняного горшка. Сейчас уже никто такое чудо не печёт, не умеют.

Непростая женщина была эта баба Анна – спорить с ней было нельзя, только соглашаться со всем, что ни скажет.