Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Хотелось есть – за бабушкину картошку в мундире и кабачковую икру я бы даже на маяк залезла снова. Но вместо этого хрустела печеньем. В желудке от мучного уже тоже хрустело – будто перемалывался песок с клейстером. В горле щекотало.

Я изучала маленький домик сантиметр за сантиметром, рассматривала карты, советские плакаты на стенах, фотографию с двумя молодыми мужиками (кто они – красивые, здоровые, – я не знала), заползала в ящики. Искала хоть какую-то наводку на то, что там делала я. Или зачем это убежище дяде Гене. Ближе к вечеру нашла в домике одну-единственную книгу – потрёпанного «Одинца» Бианки. Мы читали её в школе в седьмом классе. Я хорошо помнила сюжет: молодой охотник ради хвастовства решил убить неуловимого лося, измучился, отчаялся, потерял трёх собак и чуть не потерял ногу, но, когда выпал случай, студент не выстрелил – лось ушёл в море. Мне нравилась эта книга. Мне нравилось, что победил не человек с ружьём. Но конкретно в этот момент от ружья бы я не отказалась. Я повертела книгу в руках и положила на полку. Читать её здесь означало набраться ещё бо́льших страхов.

Часов в восемь я легла спать. На этот раз без вошканий – отрубилась сразу. А уже среди ночи в полной темноте услышала чей-то голос. Ничего не разобрала. А как прислушалась – всё исчезло. Чёрт. Дядя Гена вернулся? Нет, тишина. Через пару минут за стеной зашуршало. Я тихонько притянула к себе свою сумку и достала заострённую ложку, сжала в кулаке и спрятала под одеяло. Закрыла глаза. Сон оказался сильнее страха – я снова уснула. Мне снились маяк, высокая мшистая стена в лесу, горы сухого песочного печенья. А потом я сама приснилась себе: вот так же лежала в хижине на кровати, так же слышала голоса и шорох, а за этим – стук в дверь. В хижину вошёл светловолосый бородатый мужчина лет тридцати. Он был в военной форме. Извинился, что разбудил меня своим шумом. И сказал, что я не понимаю их разговор оттого, что говорят они на финском. А ещё, потому что их, в общем-то, уже и нет на этом свете – только на том. Сказал, что его зовут Онни, с двумя «н», – означает «счастье, удача». Сказал, чтобы чувствовала себя как дома: их земля – моя земля.

Когда я открыла глаза, в комнатушке уже вовсю хозяйничало солнце.

Война и похлёбка

Второе утро в хижине. В туалет не хотелось – в животе всё слиплось в тяжёлое тесто. Я вышла на улицу, умыла лицо холодной озёрной водой и полезла на маяк. Мне казалось, что на открытом пространстве с видом я смогу лучше контролировать ситуацию на этом клочке земли, камней и сосен.

Я снова медленно шла по ступеням, крепко держась руками за железные балки. Заметила, что на одной из балок было чётко нацарапано что-то не по-русски. Местами краска облезла, что не разобрать даже со словарём. Взгляд зацепился за знакомое слово: Onni. Я вспомнила сон и выругалась.

Онни, Онни, Онни – значит «удача». От пятки до колена пролегло шоссе мурашек. Надо было признать, что ночью я видела не просто сон и бессмыслицу. Я поднималась выше и тихонько пела «Ваше благородие, госпожа Удача», вспоминая, как здорово пел её папа, подыгрывая себе на гитаре. Чем выше, тем сильнее ветер, тем громче я выбрасывала строчки: «Перестаньте, черти, клясться на крови. Не везёт мне в смерти – повезёт в любви!».

Оказавшись на самом верху, я увидела в озере чёрную чёрточку. Чёрточка медленно-медленно приближалась в мою сторону. Я достала фотоаппарат и приблизила: это была лодка. В лодке – дядя Гена. Озеро было спокойным – лодка шла уверенно, вот только не в мою сторону. Он бросил лодку в другой части берега и исчез за соснами. Я осталась на маяке и ждала.

Минут через десять дядя Гена появился под маяком. Я услышала знакомый лающий голос:

– Да где тебя растакую черти носят?!

Я перегнулась через перила, крепко держась за железо:

– Меня?

Он поднял голову и радостно замахал своей красной шапкой.

Дядя Гена ловко поднялся по лестнице, будто выучил каждый шаг, каждую проломленную и сгнившую ступень. Будто хоть глаза ему завяжи – всё проскочит. Только бы сам не переломился пополам – такой худой и высокий (бабушка всегда говорила, что он из тех работяг, что в труде совсем забывают есть, а вот выпить спирту для настроеньица – всегда помнят).

– Ну чё, дикарка, это ты доски проломила своими тростинками?

– Сами вы с тростинками. Да, я. – Я старалась держаться с ним сухо.

– Россия Грецию в чемпионате Европы сделала, представляешь? Во дали наши футболисты!

– Да плевать я хотела.

– Чё, забоялась ночью-то одна?

– А то как же не забоялась. Оставили меня одну чёрт знает где и смылись. – Сохранить невозмутимый вид у меня не вышло. – Вы там футбол дома смотрели, а я? Я вообще-то ещё ребёнок! Вы не имели права меня бросать! Вернёмся – берегитесь бабушки. Кочергой всю дурь вашу выбьет! И папа догонит – от вас живого места не останется! Понятно? С меня довольно! Вы безответственный старый болван! Своих детей нет – так ещё и чужих… Всё, где лодка? Отплываем в деревню прямо сейчас!

Он отвернулся, отошёл к ограждению и закурил. Раз, два, три, четыре. Я успела сосчитать до двадцати четырёх, ожидая его ответа.

Дождалась:

– Нет, Варь, мы не отплываем. И я, если честно, ненадолго. Проверить хотел, как ты тут – обжилась или нет.

Я вылупилась. И тихо-тихо продолжила, изо всех сил пытаясь не разреветься от удивления и обиды:

– Дядь Ген, я поплыву с вами.

– Нет.

– Но меня же папа убьёт. Вас тоже убьёт. Ну вы чего?

– Не убьёт. Никто тебя не тронет. Вот только я дела все доделаю и вернёмся. Я тут задачку одну никак не могу решить: жизнь называется. Так надо, поверь мне, ладно?

– Он вас видел?

– Папа-то? Да.

– Он знает, где я?

– Ну он знает, что ты у меня, что приглядываю за тобой.

Я расширила глаза и ноздри и отвернулась в сторону. Я злилась. Я ничего не понимала. Он меня спас или увёз по какой-то неведомой прихоти? Он псих или всё тот же алкоголик с якобы золотыми (по словам бабушки) руками? Спросить его