Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Рассказал, что друг у него был – Микой (как в бабушкином дневнике, опять). Он вместе с братьями, сёстрами и матерью попал в концлагерь в Ильинском. И так смачно про свой голод в тамошнем бараке рассказывал, что у всех вокруг живот сводило. Рассказывал Микой, как съели всю траву на территории, всех собак, кошек и даже змей, которые заползали под изгородь. Как на его глазах умерли от голода брат и две сестрёнки-близняшки (грудные были, а молока не было – мать им давала тряпочку жевать, в которую заворачивала кусочки гнилой колбасы или рыбные кости). Рассказывал, как мать с ума сходила от того, что не смогла прокормить детей, от того, что финны одним утром нашли их под кроватью (уже мёртвых), отобрали и увезли на телеге к одной из ям. Рассказывал, как в один день мать от душевной боли с ума сошла окончательно – умерла следом. До освобождения из лагеря дожил только сам Микой и ещё один братик – их закинули в разные детские дома. Где брат – никто так и не знает, а вот Микоя усыновили почти сразу после войны, привезли в Ешлозеро. Тогда и познакомились.

Дядя Гена говорил чуть слышно, сильно втягивая сигарету, напрягая губы и подбородок. Ему было гадко, он злился.

– Дядь Ген, а зачем вы все эти продукты сюда таскали? Зачем вам этот домик в лесу? Нельзя было построить где поспокойнее, поближе?

– Тогда бы и другие туда попёрлись. Туристы всякие. А оно мне надо? Нет. Я людей не очень-то люблю. А место шикарное. Не лучший у него год настал, но это мы ещё поправим. Ты чего хочешь? Может, суп сварганить? Или, может, варенья хочешь, тушёнки, огурцов солёных?

– Всё хочу.

– Слышала про мясо по-петровски? Это наше, местное блюдо. Берёшь тушёнку, картофель, лук, морковь, сливочное масло, сухие грибы. Томишь два часа в котелке, и на тебе – нежнейший деликатес. На вон котелок – помой. И за перекусом приходи. Хоть морковку погрызи пока.

– А можно вопрос? Это вы на меня в обиде за банку огурцов и письмо? Проучить решили, да?

– Нет. Котелок помой.

Дядя Гена взял плетёную корзинку и нырнул в ящики с овощами. Я повернула голову направо и увидела полку с пачкой сливочного масла, коробками овсянки, гречки, риса. Я расплылась в улыбке («Прощай, печенье, никогда тебя больше есть не стану»). Рядом со всем этим добром лежало несколько ножей. Я тихонько свистнула один и поспешила наверх (решила сунуть его в сумку – вместо остроконечной ложки).

И пошла мыть котелок. Как бабушка учила, когда мне было ещё лет пять, и я с любопытством ныряла во все деревенские заботы: набирала песка со дна озера и тёрла этой мягкой пастой стенки. Приятного теперь было мало – я терпеть не могла ощущение застывшего жира на руках. Но я тёрла, не жалея подушечки пальцев, – хотелось быстрее отдать котелок дяде Гене. И поесть.

Пока натирала, он уже развёл костёр – рядом с основанием маяка. И теперь чистил картошку, лук и морковь и рубил всё на крупные куски. Затем он мастерски открыл тушёнку. Ни сказав ни слова, лишь показывая мне пальцами, где и что. Вон кромка у консервной банки. Потёр банку о камень – примерно за минуту кромка подстёрлась. Вон появились трещины, он сдавил банку по краям, и крышка сама слетела. Вуаля – тушёнка открыта!

Он поставил миски с овощами, сушёными грибами и банку тушёнки на землю. Соорудил из железных прутьев, которые тоже, оказывается, были в подполе, букву «П», повесил котелок и сел рядом с огнём – на камень.

Я всё на его палец смотрела – обрубышек. Спросить или нет? Бабушка говорила, что это из-за баловства с пиротехникой, но какой ещё пиротехникой? Теперь, после рассказов о войне, я представляла его подростком, ползающим по воронкам в поисках забытых гранат и брошенных пуль. Кидающим всю эту дрянь в костёр ради баловства и выпендрёжа перед сверстниками. Спросила. Оказалось, ошиблась. Оказалось, это он самодельные взрывные устройства собирал на продажу рыбакам – те рыбу глушили в озере. Собирал, собирал да дособирался: одно из устройств шарахнуло раньше времени – благо, не в руке, не слишком близко. На земле лежало, только один осколок отлетел прямо в палец. Дядя Гена подытожил: «Раз так сложилось, значит, не нужен мне был». Я была рада, что без лишних подробностей – не перебил аппетит.

– Чуешь, чуешь запах, а? Понравится – будешь себе готовить. Тут сейчас можно за картошку с морковью не переживать. Крыс нет, никого нет.

– А можно вопрос?

– Ну.

– Комаров здесь тоже нет. И ни одной змеи не видела. Хотя камней море – в деревне бы они давно всё заняли.

– Боишься их?

– Да.

– Они тебя тоже. Помни об этом, когда вернёмся в деревню. Греться-то вылезут, но на человека просто так не полезут. Наоборот, как почувствуют вибрацию, шаги по земле – так и отползут. Ну разве что на болотистой земле не отползут: нет вибраций, не чувствуют, что рядом кто-то есть.

– А на папу, когда он на берёзе антенну вешал, кто залез?

– Так это Мишка сам, дурья башка, решил дупло исследовать. А там змея отдыхала. Но ведь и то не укусила. Напугала, по нему полезла, руку обхватила, но не укусила.

– А если психанёт и нападёт?

– Это змея, не человек.

– И чего?

– И того. У неё древние инстинкты выживания, с человеческой злобой или психом ничего общего. Змея нападает на человека, только когда обороняется. Гадюке так вообще нет смысла первой атаковать кого-то крупного. Жизнью своей рисковать. Яд – её ценный ресурс, нужен для охоты. Бережёт его. Это мне ещё Микой рассказывал. Друг-то мой. В его концлагере финны так развлекались: детей в круг посадят и тычут каждому по очереди в лицо змеёй на палке. Кто шевельнётся, тому ещё десять раз. Так Микой и сообразил, что если резких движений не делать, то и змея укусит очень навряд ли. Главное, сиди себе смирно. А махнёшь рукой, головой дёрнешь – цапнет. Вот понаблюдала бы – заметила, что при обороне гадюка чаще просто выпады с закрытой пастью делает. Пугает. Ну язык ещё может показать, и всё.

Опять этот Микой – спрашивать я не решалась. Про бабушкин дневник говорить тоже. Всё-таки без спроса утащила.

– Да даже это противно, язык этот.

– Он у неё вместо носа, ароматы им улавливает. Так уж природа создала. Твой нос с большими ноздрями