Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Я спросила про цингу. Слово было знакомое, но я никогда не интересовалась значением. Сказал, недостаток витаминов, а оттого и сыпь, и кровотечения, и выпадают зубы из лунок, и кожа слазит. Я представила это на себе и тут же рукой стряхнула (будто паука пыталась убрать с лица).

– Тьфу ты, Варька, не об этом же хотел. Расстреливали безо всяких прелюдий – тех, кто криво сидел, кто недостаточно громко поздоровался. К нам в деревню уже после войны перебралась одна женщина – тоже лагерь прошла. Так рассказывала, как проникла за ограждения, чтобы достать хоть что-то съедобное детям. А её показательно раздели и избили на глазах у лагеря (на глазах детей) – она неделю ходить не могла, лежала да ползала. Кто подходил близко к изгороди, им стреляли в ноги. Кто пытался убежать (за той же едой сбегать), чаще сразу получал пулю в голову. Про мальчишку ещё рассказывали в одной передаче – расстреляли и оставили висеть вниз головой на колючей изгороди для устрашения других. Кого-то хоронили живьём. Ничего сверхъестественного – всё как в любую войну: так же гадко, мерзко и жутко.

Он остановился, поковырял сапогом мелкий камешек. Тут надавил, там надавил – камешек выскочил. Дядя Гена продолжил:

– Но у нас в деревне таких страхов не было. Финны были, выгоняли местных из их домов – селились сами. Бои шли совсем рядом с нашей деревней. Везде – и на побережье Онеги, куда ты с папкой ещё в прошлый год загорать бегала. Но в целом детство как детство. Если взрослые разговоры не слушать (а мы тогда разве слушали, разве понимали чего?), то вполне себе терпимо. А в сорок четвёртом, в июне, наши бронекатера подошли к берегу. К вот этому берегу. Вот прямо сюда почти. Получили приказ очистить укрепления от финнов – вот эти самые строения в лесу, которых ты испугалась, – и выйти на Петрозаводск. Пушки, пулемёты, залпы «катюш» – солдаты пёрли через колючую проволоку, через мины. К укреплениям. Столько лет прошло, стены до сих пор стоят целёхонькие, помнят, как финские солдаты «встречали» наших, как руки, ноги, бошки летели туда-сюда. Ну и собственно, к августу сорок четвёртого финнов отбросили уже к довоенной границе. А в конце сентября все боевые действия на карельской земле закончились. Это, получается, три года войны, которая нам всем до сих пор тут ёкается.

Я сморщилась. Меня будто головой в помои окунули.

– Неприятно всё это. Зря вы мне рассказали. Я как, по-вашему, теперь ходить здесь должна, на берегу нашем загорать, в лес заглядывать – теперь про трупы думать буду, про бошки эти. Про финнов в укреплениях.

– Эка чё, посмотри. Это ж история. А историю не бояться надо, а знать – повторяется, зараза, по тем же законам.

– Такое не повторяется.

– Ну поживи с моё – потом и болтай.

Я опустила голову. Мне стало стыдно. Всегда с охотой слушала бабушкино «В мире карельских животных» (а ещё молний, шершней, ураганов и озёр), а про войну ни разу не спросила. Да и мыслей таких не возникало. Одно дело Сталинград, Курская дуга, Москва. А Карелия? На кой чёрт она кому-то? Про финнов и подавно не думала. А как же дружба народов Севера? Куда тут воевать – такой климат? Тут держаться вместе надо. Теперь же получалось, что бои шли рядом с бабушкиной деревней. Ещё и концлагеря эти.

– Дядь Ген, можно вопрос? Вы всё это помните? Вы же с бабушкой совсем крохотные были.

– Конечно, крохотные. Из того, что хорошо помню, – только голод. Постоянный. Были чуть постарше – разговоры со взрослыми о войне тоже не вели. Не принято было. Выжили, и ладно. А вникать я стал уже позднее, когда отец умер. Ну, повесился то есть.

– Чего?

– Того.

– Как повесился?

– Вот так, Варь.

Оказалось, моему прадеду государство в наградах отказало. Он в боях участвовал, столько смерти видел, столько раз смерть обманул. А тут – раз! – и будто не было в этом смысла, будто вообще всего этого не было. По крайней мере, какие-то важные люди в правительстве заартачились: мол, выжил, и слава богу, домой вернулся всего с одним ранением – красавчик. Какие ещё награды? Оказалось, прадед этого не выдержал. Повесился в бане. А важные люди в правительстве только лет через двадцать передумали: пришли и бумаги, и награды, и побрякушки, чтобы на китель вешать. А кому они уже нужны?

Этого я не знала. Всегда думала, что их отец, мой прадед, умер или от боевых ран, или просто потому, что мужики живут мало.

– Дядь Ген, погодите, ещё. Я когда по берегу утром бродила, слышала, как там кто-то пел у этих укреплений. Ну вроде пел. Ни слова не поняла только.

– Ни слова? Ну так, значит, не человеческую речь слышала. Нет здесь никого, Варь. Я много лет сюда плаваю. Никого. Только моё это место. Волны здесь бьются о камни, сосны трещат, болота хлюпают. А люди здесь не говорят. И не существуют. Сейчас только мы здесь с тобой на много километров кругом. Есть хочешь?

Я жалобно скривила лицо и кивнула. К этому моменту, как любила говорить бабушка, пупок уже прилип к позвоночнику (меня всегда смешило, как эту фразу говорила именно моя пышечка-бабуля). Второй день я ни черта не ела, кроме печенья. А от него уже воротило в животе и щекотало в горле.

* * *

Дядя Гена пошёл в домик – я за ним. Сразу за дверью он спустился на четвереньки и поддел пальцем что-то на полу – только сейчас я заметила круглую ручку. Он поднял дверь – я вытаращила глаза: под ногами всё это время был обычный подпол. Только места там было куда больше, чем в домике, – полноценная гостиная, вымощенная большими камнями. Ряды деревянных ящиков и полки вдоль стен. Банки, банки, банки, эмалированные вёдра. Там было холоднее – я тут же покрылась мурашками.

– Чё, не видела этот вход? Глаза-то разувать надо, Варвара.

– Не видела. Это всё еда?

– Да, надолго хватит. Mez’ ei voi olda sömäta[6].

– Чего?

– Человек не может без еды, значит. Забываю иногда, что ты неучёная совсем. В общем, смотри – тут есть где разгуляться. Коснись чего – надолго хватит. Я таскал потихоньку, разделил запасы: что-то дома, что-то здесь.

Дальше он снова заговорил про концлагеря и голод. Про то, что быть голодным – чуть ли не самое страшное на свете.