Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

Помню, среди них была красавица с длинными толстыми косами, звали её Нина. Жизнь её закончилась трагично: повесилась она на скотном дворе – забеременела, как оказалось. И вот играли мы с ребятами на сене, делали лазы-проходы, да и увидели её – висящую на верёвке.

Вот оно, Варь, моё детство какое, вот они мои люди, мои смерти, мои места. Лет пять назад мы ездили туда с братцем Генкой. К нашей деревне, к монастырю. Пробрались по болотистой топи, увидели остовы домов без крыш, речку без мостов и родные овраги с холмами прямо перед лесом. И наш дом на другой стороне реки. Я прошла по мелководью и зашла внутрь. Нашла конфорку для утюга и взяла её с собой как память (на чердаке сейчас лежит среди другого богатства). А через пару месяцев узнала, что остатки нашей деревни рыбаки сожгли – в отместку тем, кто их мост разрушил. И осталось только пепелище, а сейчас и оно заросло травой и деревьями. И вся моя история, всё детство – теперь только на этой бумаге.

А монастырь стоит ещё. Издалека видать белые с красным очертания древних строений. Внутри, конечно, одни развалины, крыша местами пообрушилась, колокольня так и без колокола, пустая – вместо него там берёза разрослась. Арка входа вся в трещинах. А у бывшего алтаря всё ещё стоят иконы, представляешь? Кто-то ставит свечи. И светло от этого, и жутко.

Говорят, сейчас в той стороне планируют экопосёлок строить: каменные коттеджи, своя ферма на берегу реки, парк до озера. Да думаю, ничего у них не выйдет – гиблое место. И расправы над церковью, и война, и смерть повсюду.

Я закрыла тетрадь, выключила фонарь и почти сразу уснула – ни размышлений, ни лишних тревог. Ко всему привыкается. Даже к смертям (поблизости) и ведьмам (описанным на бумаге).

Приснились финские укрепления (странно, что не ведьмы да не головы в пиявках). Финские солдаты жгли рядом с укреплениями большой костёр. И много их там было. Онни, который мне уже снился, тоже там был. Почти все молчали. Глаза у всех стеклянные, пустые. Солдаты передавали друг другу фляжку – тишину прерывали громкие глотки и короткие фразы. И в каждой фразе – всё какое-то слово на «М». «Мрето», «мерийё», «мрийто» – непонятно. Вдруг из укрепления вылез ещё один, тащил большую сеть. Тут же кто-то из солдат провёл по горлу большим пальцем, будто в знак расправы над кем-то, поднялся гогот. И я проснулась – поймала взглядом нож на столике у кровати, расслабленно выдохнула и уснула снова.

«Похъяла», побег и проглоченный кроссовок

Третий день в хижине. С утренним светом смывается всё, что подумалось и привиделось накануне. Как минимум добрая половина страхов уже не кажется серьёзной. И на том спасибо. Новым утром я уже не думала ни про девчонок в воде, ни про ведьм из тетради, ни про финнов.

Лежала на кровати и рассматривала мелкие искры-пылинки, зависшие в воздухе. Играла солнечным зайцем, отскочившим от часов на стену. Через ставенки в двери пробивался свет. Я встала с кровати, сделала простецкую зарядку, подошла к деревянному окошку, опустила щеколду и нажала. Всё-таки что-то в этом было: просыпаться с видом на озеро – я радостно промычала первые два такта «Утра» Эдварда Грига (си соль# фа# ми фа# соль#, си соль# фа# ми, фа# соль# фа# соль#).

«Ну что? Привет, моё озеро, привет, моё небо и мой маяк! Как ваша ночка? Вам-то небось финны не снятся? А? Сегодня мы с вами начнём жить по-другому, по-нормальному, по моим человечьим правилам. А что человека отличает от дикаря? Привычка умываться и завтракать, как только встал».

Я вспомнила про пустую пластиковую бутылку, которую видела в хижине под столом – срезала дно, перевернула, привязала к сосне. Налила воды. Теперь можно было умываться, чуть откручивая крышку – под тонкими водопадами.

Достала из погреба котелок с похлёбкой – вывалила на тарелку, отнесла её на большой плоский камень под солнце. Греться.

«Ну что, Варвара Михайловна, пора признать: ты уже не городская. И нет смысла строить из себя леди: носить этот неудобный лифчик. Дыши полной грудью. Переживёшь? Переживёшь». Я сняла лифчик (тот самый, бежевый, с кружевной салатовой оборкой и салатовой бусинкой между чашечек – ну куда он здесь?) и надела рубаху-размахайку. Прошуршала по ящикам и тумбам – нашла молоток и гвозди. Прибила длинный гвоздь к сосне, которая стояла по соседству с умывальником. Принесла из сундука полотенце и повесила.

В деревне в этот день была баня. А у меня нет. Я слышала, что баню можно устроить на природе, но без дяди Гены я бы точно не рискнула – всё бы сожгла к чёртовой матери и сама бы угорела. Запустив руки в волосы ближе к корням, я поняла, что мыться всё-таки надо.

Потрогала воду в озере – холодная, ничего нового. Сходила в домик за мылом и рубахами (вместо полотенца). Положила всё это на бетонное подножие маяка и поднялась на несколько ступеней вверх, чтобы посмотреть, точно ли никого нет поблизости. Я была одна. С трёх сторон – спокойное синее озеро, с четвёртой – тёмный и, кажется, совсем пустой сосновый бор.

«Ну, внимание, я хочу помыться. Я девочка, я не хочу себя чувствовать как охотник после недельного похода. Я хочу нормально пахнуть, я хочу расчесать волосы без пренебрежения. Мне будет очень-очень холодно. Но минуту я выдержу. Возможно, буду визжать». Я пыталась себя уговорить зайти глубже. Стояла по щиколотку в воде и пару минут просто привыкала к мурашкам, которые, казалось, ползают прямо по костям.

Я сняла рубашку и штаны, положила на камень и вошла глубже. Опустила голову в воду – перестала дышать. Очень быстро натёрла голову мылом. Снова опустила в воду. Подняла. Опустила. Подняла. Опустила. Пена расходилась кругами в разные стороны, а я всё так и не дышала. Резко опустила всю копну вместе с макушкой под воду, повертела, так же резко вздёрнула и выскочила на камень. Провела руками по волосам – они скрипели. Я рванула к своим вещам. Две рубашки – на голову вместо полотенца, другую рубашку и штаны – на себя.

«Другое дело! А то ходила как чёрт-те чё».

Ветер был тёплый – волосы сохли быстро. На момент я поймала себя на мысли, что здесь, в этой глуши, очень даже