Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

приёмный, да к тому же единственный. Отец, что интересно, из вербованных был – долго терпел лишения и зажил наконец только на старости лет. Вот сына себе взял. Хотя погоди, не шибко он там зажил: плавать не умел, утоп и до свидания. А за ним следом через несколько месяцев и Микой.

– Интересно у вас всё так. Утоп и до свидания. Просто плавать не умел. Просто вот водоворот. А то, что люди умирают пачками, – так хрен с ними!

– Я так не говорил. Я чё сделаю-то? Тут все на виду: умер кто – все соседние деревни в курсе. Это у вас в городе сосед по лестничной клетке помрёт, а вы и знать не знаете. Решите: переехал. Чё, не так?

– А можно ещё вопрос?

Он чуть слышно завыл. То, что мне было нужно: бесился, о расспросах про лодку уже точно позабыл. Я растянула рот в улыбке.

– Всё-таки спрошу. Вот вы сказали: отец Микоя – вербованный. От бабушки я тоже это слово слышала. А что значит?

– Снова-здорово. Ну нонешняя молодёжь, ничё не знает. Варька, после войны в Карелии была большая разруха. Понимаешь? И города, и сёла, и производства, – всё надо было заново отстраивать и налаживать. Да ещё и быстро – ты же помнишь, кто там был при власти? Помнишь? С ним шутки плохи. Вот важные люди из местных леспромхозов и ездили по другим регионам да ближним странам вербовать на работу в Карелии. Чтобы на благо деревень народ трудился, на великую миссию, помогал коммунизм поднимать. Вербовали местные хорошо – в Карелию даже из Болгарии приезжали. А к нам же в Ешлозеро ехали в основном из Беларуси – верили коммунистической пропаганде о счастливой жизни, отправлялись строить в нашем регионе коммунистический рай. Работали – как будто на премию шли. При этом кормили их плохо, плохо содержали: примерно как политзаключённых (те тоже у нас в Ешлозере в бараках числились). У нас-то, у местных, был голод, холод, а у них и подавно. И ладно политзаключённые – они ничего уже, поди, и не ждали от судьбы хорошего, а вот приехавшие знатно разочаровались. А назад уже никого не пускали. Лишь единиц (особо важных, заграничных). Но чаще всего было так: только заикнёшься – могли переслать за Урал или расстрелять. Смотря какое настроение будет у главного и какие связи у вербованного.

– А я у вас тут тоже вроде как вербованная? Или больше политзаключённая?

– Думай, чё болтаешь. Дура маленькая!

Замолчала. Он заелозил по большому валуну и через какое-то время снова начал.

– Тут, Варь, ещё одну девку красивую в озере нашли. И теперь уже в новостях показывали.

– Снова утонула?

– Да с чего это утонула? Утопили. Четвёртая уже – и снова молодая да симпатичная. Не русалки же их так выборочно таскают. Ставлю на какого-нибудь озабоченного старшеклассника.

– Получается, раз в новостях показали, значит, кто-то этим займётся. Милиция мигом найдёт этого психа, правильно?

– Никто этим не займётся. Это тебе не какая-нибудь Москва. Это Карелия – леса, болота, озёра. Природа, которая пострашнее человека. Дело-то, конечно, состряпают. Напишут, что течение сильное было в этот период. Или вон те же омуты. И про царапины, синяки выдумают – будто бы от коряг или камней. Во, гляди, я за секунду придумал. Они, думаю, тоже не без мозгов там сидят.

– И все поверят?

– Все знают: тут у нас хоть и красота, но тектонические разломы, аномалии. Техника бессильна, человек тоже – до правды не докопаться. Пока спецуказ какой-нибудь не выйдет.

– Но вы же понимаете, что тут дело не в разломах? Все понимают.

– Ага.

– И?

– Мы карьяла, нам похъяла[7].

– А, ну здорово.

– Не боись. Я пока здесь останусь, мало ли чего. А то ведь тоже место неспокойное. Тоже разлом какой-то рядом или магнитный сдвиг. Я уже и не помню.

– Вы останетесь? По-честному?

– Да, с ночёвкой.

– Надолго?

– Ну это уж поглядим. – Он встал и отшагнул назад. – Пойду дров заготовлю, поесть бы нам, да?

– Можно.

– Не испугаешься треска топора и веток, ссыкушка?

– А куда вы?

– Да вон здесь – дерево сухое заприметил. Не срублю – так ветром снесёт на хижину. Или если молния в него даст, пожару на весь лес быть, зуб даю.

– Идите-идите. Я пока тут пофоткаю похожу.

Я ждала, пока он попросит прощения у дерева (местный обычай). А с первыми глухими ударами запрыгнула в болотники, схватила сумку и пошла осторожно по берегу. В ту сторону, где должна быть лодка. Делала шагов десять – оборачивалась, снова десять – опять. Сначала шагом, потом бегом (вприпрыжку).

Через минут пять услышала крик – обернулась и увидела, как маленький-маленький дядя Гена машет мне руками и показывает, чтобы я вернулась. Я сиганула во всю мощь. Теперь оборачиваться было бессмысленно. За поворотом был песчаный участок и непривычные для этого места лиственные кустарники. В них и была лодка. Я упёрлась в неё со всех сил – так, что на тонких руках вздулись мышцы и венки. Лодка поддалась и заскользила в воду. Зайдя по колено, я неуклюже залезла в лодку и села за вёсла, мысленно представляя себя героиней боевика, за которой ведут погоню десятки хорошо подготовленных солдат. Лодка поддавалась слабо – я не умела управлять вёслами, держала не там, где надо, силу распределяла неверно – двигалась еле-еле. И всё же отплывала от берега.

На тот момент я забыла все рассказы бабушки о коварном озере. О внезапных штормах, исчезнувших моряках и омутах. Мне надо было уплыть. Лодку чуть подбросило на волне – по позвоночнику прошла волна тока. Я повторяла себе, что справлюсь.

На берегу появился дядя Гена:

– Дура ты маленькая, стой! Возвращайся!

Я ничего не отвечала и продолжала медленно отплывать, не сводя с него взгляд. Он плюнул в сторону, снял свои сапоги и бросился в воду. Я давила на вёсла что было дури.

Прошагав метров пять, дядя Гена поплыл ко мне брассом – легко и быстро. Он приближался, приближался, приближался. Я вертелась и нажимала на вёсла, как умела. Он был совсем близко. Схватил лодку за борт и повис – лодка сильно качнулась, а я чуть не вылетела за борт. И тут же перестала грести и бросила вёсла на дно.

Дядя Гена протёр рукой лицо, убрав хилую чёлку, и тяжело вздохнул.

– Тебе нельзя домой!

– Почему?

– Там тебя никто не ждёт.

– Как так? А бабушка с папой?

– И бабушка с папой не