Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина

домишек. Над входом в дом прикрепляли, в карманах носили – как оберег. Я тогда тоже себе один уголёк утащил. И сколько раз в грозу ни бежал через поле, сколько ни высиживал под одинокими соснами, сколько ни испытывал судьбу – как видишь, жив-здоров. А так, конечно, с огнём шутки плохи. Да как и с любой стихией… Продолжай давай.

Приехали как-то в нашу деревню городские – искали жильё. Мать, отец и трое детей. Я девчонку сразу заприметила, себе в подружки взяла – она меня на пару лет была постарше. Мы с ней много про войну говорили. Я ей про нашу голодовку и соседство с финнами, а она мне – про концлагерь. Они всей семьёй туда угодили.

У нас же в деревне было спокойно. Финны жили, конечно, в лучших комнатах. Но к нам относились хорошо. Детей любили. Не кровожадные были совсем. Расстреляли только двух партизан – да и то больше как урок другим.

А вот моя новая подруга была из Петрозаводска – там всё иначе было. Её саму, крохотную, фашисты на помойку выбросили – думали всё, помирает с голоду, почти отмучилась, последний вздох, и всё. Забрали от матери и выбросили. А братья её в мусорной куче нашли – едва живую, но нашли. В барак вернули. Чудом, считай, выжила. И концлагерь этот чёртов пережила. И сейчас живёт.

– Дядь Ген, слышали, на помойку выбросили? Ребёнка. Живого. А бабушка так просто пишет – между делом, да?

– Слышал, слышал.

– Ничего не скажете?

– А чего, Варь? Война была. Там, если на каждой несправедливости циклиться, можно кокнуться только с этого. Война. Она всем зверям руки развязала. Хотите крови – пожалуйста, хотите зверств – пожалуйста. И тут уж у кого какой внутренний стержень: слаб человек – поддастся, поднимет руку на ребёнка, старика, женщину – сорвёт злобу. Силён человек – человеком останется. Сложно ему будет, но останется. Он будет и чужим враг, и своим враг, но себе – человек.

– И что думаете, были такие, которые людьми остались, среди немцев и финнов? Среди тех, кто держал осаду вот в этих самых укреплениях?

– Да наверняка. Тебе же бабка так и написала: в нашей деревне спокойно всё было – с теми же финнами, а спокойно. Не про национальность это всё, Варь. Продолжай, что там у неё дальше, какая зарисовка?

После войны родители денег за работу не получали – только продуктовые карточки. На них можно было кой-чего купить в магазине. Вот только ближайший к нам был в шестнадцати километрах от деревни. Ходили туда всегда женщины – приносили, что могли, в котомках за спиной. Мама ходила босиком, так как обуви было жалко. А когда возвращалась, распрямляла ноги – мы брали её стопы в ладони и вытаскивали занозы (по 50–60 штук сразу).

Продукты, что так нелегко добывались, в основном шли в столовую, где готовили для вербованных. Так было надо – государство требовало. Несправедливо, скажешь? Да ничего: мама в те времена в столовой мыла посуду и иногда приносила в бидончике остатки, чаще макароны. Этим и спасались.

Дядя Гена добавил:

– Или сидели на подножном корме. Она тебе рассказывала про лепёшки из гнилой картошки?

Я кивнула.

Время шло – в леспромхозе вместо карточек стали давать деньги. Родители смогли купить козу, потом овечек, кур и даже корову. Но со стороны властей был настоящий грабёж: из десяти заколин сена для коровы и овец одну (самую большую) забирал колхоз. Каждый день надо было относить на молокозавод три литра молока в счёт налога. Шкуры животных и шерсть шли тоже государству. При этом мама всегда говорила: “Мы живём бедно, но зато честно. И чтобы вы в дом даже гвоздя чужого не приносили“.

Так вот про животных. Был у нас баран с крутыми мощными рогами и бойцовским характером. Как видел, что человек неподалёку стоит, так он тут же рогами укладывал его на землю и стоял рядом, не давая подняться на ноги. Однажды он погнался за конюхом, бабой Гериньей, вбежал к ней по ступенькам в дом и загнал её на печку. Долго держал её в осаде, пока самому не надоело стоять без дела. А когда стали жаловаться всей деревней, отец решил барана убить. Перед этим закрыл в отдельный сарай, где мы хранили сено. Всю ночь баран бил головой в стену и к утру разрушил. Разрушил и ушёл – больше мы его не видели.

Был у нас ещё один боец – петух Петька, красивый и большой. Он пьяных не любил – подкрадывался к мужчинам сзади, прыгал на спину, впивался когтями и клевал голову. И опять пошли жалобы со всей деревни. А когда отец отрубил ему голову, петух вдруг стал летать как сумасшедший. И ещё полдня нам покоя не давал. Я, конечно, обрадовалась этой выходке: ничего плохого в том, что пьяным доставалось по заслугам, я не видела. Но петух полетал, полетал, да всё равно умер.

А коза Манька, наша кормилица, была доброй, ласковой. Не в пример петуху и барану. Обычно мы водили её в поле и привязывали верёвку к колышку. А однажды пришли вечером за Манькой, а её нигде не было. Долго мы всей семьёй искали и звали нашу Маньку. Детьми вернулись домой, а мама продолжала поиски ещё с неделю. И однажды среди камней в воде увидела бочонок. В нём – куски козлятины. Потом уже рабочие рассказали, как один из вербованных разводил костёр отдельно от всех и запекал там мясо – все рабочие чуяли чудесный запах.

И про корову ещё напишу, да хватит. Звали её Утра. Появилась она у нас после козы – в семье тогда было пятеро детей, и без молока было бы не выжить. Каждый день местный пастух собирал коров со всей деревни и уводил на пастбище. А мама выходила встречать. А тут вышла, прислушивается, а знакомый колокольчик нашей Утры не звенит. Пошла по коровьим следам до пастбища. Видит – жуткая картина. От любимой Утры осталась разодранная голова, шкура, копыта да колокольчик – медведь поработал. Мама подобрала этот колокольчик и принесла домой. “Вот и всё, что осталось от нашей Утры“, – так она нам и сказала. А колокольчик я до сих пор храню.

– Так, всё, перебор. То петух с отрубленной башкой, то девочка в мусорной куче, то коза с коровой.

– Да брось. Что